— То, о чем говорят все стражи во дворце. Вы с королем уезжаете утром?
— Правда, — кивнул отец, и на лице дочери зажглось огорчение. — Пора, час настал. Вечером прилетел посланец от нолдор.
— Это та самая птица, которая порхала перед вратами?
— Да, соловей.
Келебриан коротко, совсем по-взрослому кивнула, а после с тихим всхлипом кинулась на шею отцу. Тот подхватил малышку на руки и, усадив себе на колени, долго-долго сидел перед камином и что-то шептал ей на ухо. Эллет сосредоточенно кивала, а после спросила:
— Папа, а как будет выглядеть этот мир без Врага? Я никак не могу его себе представить. Ведь он был всегда…
— Этого не должно было случиться, малышка, — покачала головой Галадриэль и, подойдя к мужу, положила руку ему на плечо. — И квенди постараются исправить эту ошибку валар.
Где-то неподалеку в лесу застрекотал сверчок, и Келеборн, поднявшись, предложил:
— Давай мы с твоей мамой просто попробуем тебе все показать. Пойдемте в лес.
Келебриан легко вскочила и первая выбежала из покоев. Галадриэль взяла мужа за руку, и тот, воспользовавшись случаем, быстро ее поцеловал. Втроем они покинули Менегрот и перешли по мосту на другую сторону.
Заливисто, звонко пели ночные птицы, летали светлячки, и пряный, тягучий аромат меда и трав кружил голову.
Эльфы вышли на поляну, и Келеборн, кивнув, первый вытянул руку ладонью вперед. Жена встала лицом к нему и сделала то же самое. Келебриан затаила дыхание, и ей вдруг почудилось, что заиграла музыка. Однако всего одно мгновение спустя малышка поняла, что это началась песнь родителей. Она лилась, напоминая одновременно журчание весенних ручейков, шелест нежной молодой листвы и дуновение теплых, ласковых летних ветров. Деревья словно застыли, прислушиваясь к происходящему, и в этот самый момент между ладонями Келеборна и Галадриэль показались первые крупные золотистые искры.
Келебриан замерла, поняв, что сейчас будет что-то интересное. А искр между тем становилось все больше. Они танцевали прямо в воздухе, рисуя на полотне ночного леса разнообразные фигуры. Затем они начали сливаться в движущиеся картины, и скоро она увидела небывалой красоты город из белого камня. Затем показались нис и нэр, которые шли через цветущие поля, взявшись за руки. Город растаял, а на месте его показались цветущие поля Белерианда, о которых ей так часто рассказывали родители. В небе летел сокол, распластав крылья, а прямо на Келебриан скакал всадник. Картины сменяли одна другую, пока наконец снова не начали свиваться в спираль. Келеборн замолчал, а Галадриэль достала синий камень на цепочке, лабрадорит, и стала собирать внутрь искры. Песня текла тягуче и плавно. Когда последний золотой огонек исчез внутри камня, нолдиэ добавила к нему свет звезд. Тогда песнь окончательно смолкла, и эллет подошла к любимому.
— Возьми, — сказала она и надела получившийся амулет ему на шею. — Пусть он вместе с моей любовью хранит тебя и придает сил в бою.
— Благодарю, мелиссэ, — ответил Келеборн глухим голосом, и жена ткнулась лицом ему в плечо, с силой обняв. Он прижал ее к груди, и оба некоторое время стояли, слушая дыхание друг друга и биение сердец.
— Так значит, мир без Врага выглядит именно так? — раздался в тишине восхищенный голос Келебриан.
— Да, — кивнул Келеборн и с чуть слышным вздохом отпустил жену.
— Он прекрасен!
Отец улыбнулся ласково и взял подбежавшую дочь на руки. Еще долго они гуляли по лесу и уже под утро вернулись домой.
Когда на небо взошел Анор, Трандуил и Келеборн простились со своими любимыми и вместе с воинами отправились в сторону границы Дориата. Там им предстояло проститься, ибо путь сына Галадона лежал дальше на северо-восток. Но еще долго Галадриэль с Келебриан и Тилирин смотрели уезжавшим вслед. И можно было подумать, глядя на серьезные, задумчивые лица нисси, что они прозревают судьбы грядущего мира.
Отзвук серебряного рога, несколько часов назад возвестившего прибытие лордов Химлада в северную крепость, до сих пор звучал в ушах Тьелкормо.
Выйдя от верных во двор, он посмотрел вверх и, заметив легкие перистые облака, поежился.
Небо уже успел позолотить закат. С севера дул холодный ветер, то и дело норовивший забраться под одежду и выгнать оттуда остатки тепла. Однако упрямо цветущие медуницей долины и крики носившихся в вышине птиц дарили радость фэар нолдор несмотря ни на что.
Сорвавшись с места, Тьелкормо почти бегом пересек открытое пространство и взбежал на валганг. Теперь далекие пики Тангородрима были, как на ладони. Фэанарион нахмурился и до побелевших костяшек сжал кулаки. Стоявшие поблизости стражи покосились на него, но вслух ничего говорить не стали. Сердце нолдо сжималась от невыносимой боли, а фэа металась. Оглянувшись, Тьелкормо нашел одно из окон донжона, в котором горел золотистый огонек светильника.
Тинтинэ. Его возлюбленная приехала сегодня в Химринг вместе с нисси семьи Курво, и теперь третий Фэанарион отчетливо, до самого конца осознал, что сразится с кем угодно, лишь бы только она жила и была счастлива. И неважно, сможет ли он сам обнять ее по возвращении или нет.
Небо постепенно теряло глубину и становилось все темнее. Тьелкормо плотнее закутался в плащ и, нахмурившись, еще долго стоял, вглядываясь в далекие тени Ангамандо.
— Ты не веришь в нашу победу? — услышал он за спиной тихий голос Майтимо и вздрогнул от неожиданности.
— С чего ты взял? — нахмурился Турко. — Уж в этом-то я ни минуты не сомневаюсь.
— Тогда что тебя гнетет?
Тьелкормо обернулся и вгляделся в резкие, словно вырубленные из камня черты брата.
— Я вовсе не… — начал он, но тут же оборвал сам себя и вздохнул. — А впрочем ты прав, как всегда. Позаботься о ней.
— Ты о Тинтинэ? — догадался Нельо.
— Да. Понимаешь, дороже нее у меня никого нет, и если я погибну…
Он замолчал на несколько долгих мгновений, и в подступивших плотных вечерних сумерках были отчетливо слышны далекие голоса воинов и пение сверчка. Наконец, младший брат заговорил:
— Я не могу знать, вернусь ли из грядущего боя живым. Я не отступлю, ты знаешь, но мне страшно представить, что станет в этом случае с ней. Я боюсь оставить ее без своей защиты.
— Ты ее любишь, — не спросил, но уверенно сказал Майтимо.
Турко с виноватым видом опустил голову:
— Да.
— Ты можешь внятно объяснить, что происходит? Что мешает тебе просто сделать ей предложение?
Тьелкормо не удержался и хмыкнул:
— Попытаться могу, но внятно? Сомневаюсь.
— Пошли, — решительно скомандовал Майтимо и первым направился в сторону гостиной. Младший простоял на месте всего секунду, а после направился следом за старшим.
Скоро в камине уютно запылал огонь. Хозяин дома разлил по бокалам вино и, поставив на стол блюдо с сыром и мясом, сел в одно из кресел и кивнул, предлагая начинать. Тьелкормо расположился на подоконнике и, обхватив колено, заговорил.
Пламя отбрасывало на стены золотистые блики и разгоняло по углам тени. Со двора доносились голоса стражей. В башне было тихо, и только Охотник все говорил и говорил, рассказывая Старшему свою историю любви с самого начала.
— А теперь, — в конце концов подвел итог он, — я должен держать данное самому себе поспешное слово.
— Она была не настолько юна, — заметил в ответ Майтимо. — Уже в пятьдесят лет эльдар могут заключать брак.
Турко скривился:
— Знаю. Но и ты пойми — мне уже много сотен лет, я видел Древа и вдоволь набегался по лесам. А она считай недавно из детской вышла. И что, сразу в супружеские покои? Я подумал тогда — пусть у нее в жизни будет еще хоть что-то, яркое, запоминающееся, о чем она потом с удовольствием расскажет нашим детям. Решил — пусть поживет немного свободной. А когда ей исполнится сто лет — женюсь.
Майтимо почти в голос застонал и уронил лицо в ладони:
— Что ж вы чудите-то один за другим?
— О чем ты? — удивился Тьелкормо.
— О тебе, о Морьо.
— Он-то тут при чем?
— Да было дело… Он тоже решил, что ради блага любимой не имеет права жениться. На ней. Теперь вот ты. С чего ты взял, что твой страдающей от любви вид скрасит ей эти несколько десятков лет до совершеннолетия? И почему ты думаешь, что ей будет легче от того, что собственные ее чувства не находят выхода?