- Что за завещание ты еще придумал? У тебя что, свидетели есть? Свидетельств нет, и не надо суд вводить в заблуждение.
Старуха явно была высокого о себе мнения. Она сидела горделиво, и когда говорила, не смотрела в сторону Жорки, выражая свое презрение к нему.
- Вы ошибаетесь. Свидетель есть.
- И где же твой свидетель.
- Он все так же живет в поселке, на нашей родине. Вы хорошо знаете его. Это ваш младший брат Станислав. Станислав, по просьбе бабушки, возил ее в райцентр к нотариусу, где непосредственно при его свидетельстве было составлено завещание. Он ведь тогда стыдил вас за вашу бессовестность, но вы его также ненавидели, как и меня. Вот так ваша честь, в неполные одиннадцать лет я оказался на улице, став беспризорником. Поэтому я считаю, что стоимость двух домов с хозяйством и всеми остальными вещами - вполне достойная плата за мое содержание, не считая моего труда и тех средств, которые потратило государство на мое содержание под их опекунством.
- Это все неправда, ты лжешь! - вскочив на ноги, как молодая закричала на весь кабинет старуха. - Я твоя законная мать. Ты сейчас выдумываешь небылицы, чтобы избежать ответственности за свои поступки. Ты ведь не можешь этого помнить, ты сам признался, что потерял память. Еще раз повторяю, я твоя мать, - смахнув слезу, она добавила к сказанному. - Я вас всех любила одинаково, вы все для меня родные, и сердце мое болело за каждого из вас.
Недослушав ее до конца, Жорка вскочил на ноги. По его лицу пробежала гримаса боли. Видя, что ему больно, Мария Васильевна встала и взяла его под руку, одарив при этом старуху таким взглядом, что нормальный человек от этого взгляда выбежал бы прочь. Но только не старуха. Она, гордо подняв подбородок, все с тем же презрением смотрела на своих соперников. Я отметил про себя тот факт, что судья, не вмешалась в столь странный диалог, а напротив, с заинтересованным видом наблюдала как бы со стороны за перепалкой.
Жорка, выдержав некоторую паузу, уже с сарказмом продолжил нападки на старуху.
- Странное у вас сердце. Это из-за боли в сердце вы заявили в милицию о пропаже ребенка спустя два месяца. А может потому, что дальше скрывать было нельзя? Ведь если ребенок не придет в школу первого сентября, то соответствующие органы станут задавать вопросы? Может у вас сильно болело сердце, когда я весь израненный, находясь на грани между жизнью и смертью лежал в госпитале? Нет, оно у вас молчало. Не вы сидели у моего изголовья, а совсем другие люди. Это они переживали за меня и ухаживали за мной. Это чужие люди выносили из-под меня утки и кормили из ложечки. Хочу сказать, что именно после этого ранения ко мне полностью вернулась память. Хочу заверить вас, что после этого память моя стала еще лучше. Я помню все в мельчайших подробностях.
Не льстите себе. У вас нет сердца. Вы любите только себя, и то, наверное, по выходным дням. Вы ведь не переживали, что я, как вы утверждаете, ваш сын бегал по всей стране с такими же как я беспризорниками. Сердце вам не подсказывало, что меня ловили и определяли в очередной детский дом, из которого я вновь бежал. Вас ведь не интересовал тот факт, что в одном из детских домов работал воспитателем педофил, и я чудом избежал его внимания и вновь оказался на улице.
Разве у вас болело сердце, когда я лежал больной в промозглом подвале рядом с городской свалкой, где крысы пытались полакомиться моей плотью, отгрызая куски мяса на моих ногах? Может вас порадовал тот факт, что я в бреду все же нашел в себе силы выйти из этого подвала, и, с трудом перешагивая через сугробы, шел с одной лишь мыслью, подойти ближе к населенному пункту и там умереть, чтобы меня не съели крысы. Но и там, на этой заснеженной дороге вас, как любящей матери, не оказалось. Зато оказалась совершенно чужая женщина, которая не побрезговала, что я грязный, оборванный, с множеством насекомых по всему телу. Это она подобрала меня и отвезла в больницу. Это она, сутками дежурила у моей кровати, пока я находился в коме. И заметьте, это она, по сути, чужая для меня женщина, и врачи сделали все возможное, чтобы я выжил. Это нет, не вы, как родная мать, а посторонний человек стояла на коленях у моего изголовья и молила Бога оставить мне жизнь, хотя для нее я был совершенно незнакомый и чужой ребенок. Видимо, ее молитвы не пропали даром. Вот в чем я основательно уверен, так это в том, что будь вы на ее месте, я уже несколько десятков лет лежал бы безымянный на чужом кладбище.