Я слушала его, не в силах найти слова. Олег, которого я знала как сильного, непоколебимого, стоял передо мной, открывая свою душу, раздираемую болью прошлого. Он пережил не только физическую пытку, но и пытку своего духа, и в этой бездне нашёл своё спасение.
— Я понял, что не сломаюсь, — сказал он, его голос стал твёрже, но в нём звучала глубокая, обжигающая ярость. — Что, несмотря на всё, что он сделал со мной и моей семьёй, я не стану таким, как он. Эта боль напомнила мне, кто я есть на самом деле. И если я смог пережить его пытки, не став таким как он, значит у нас нет родства. Никакого.
— Мать выбралась из ванной, сломав двери. Кричала, выла… она тоже перестала быть человеком. Я уже терял сознание, — продолжил он тихо. — Но даже тогда знал, что нас слышали. Что люди за стенами знают, что происходит, но никто не придет. Никакой помощи не будет. И она это тоже понимала.
Его голос дрожал, и я почувствовала, как моё сердце сжалось от того, что он собирался сказать дальше.
— Она сделала то единственное, что могла сделать, чтобы привлечь внимание, — слова Олега пронзали меня, как лезвия, и с каждой новой деталью его воспоминаний я чувствовала, как моё сердце сжимается от боли за него. Всё, что он рассказывал, было невыносимо тяжёлым, но он продолжал, несмотря на дрожь в голосе.
— Она выбросилась из окна, — прошептал он, словно сам не мог поверить, что говорит это вслух. — Я помню звон разбивающегося стекла, помню, как осколки летели вокруг, и холод снега, который внезапно ворвался в комнату…
Его глаза потемнели от воспоминаний, и я почувствовала, как к горлу подкатил ком, заставляя меня бороться со слезами. Он был там, в тот ужасный момент, и видел всё.
— Люди на улице начали кричать… — его голос стал ещё тише. — А он, этот зверь, онемел. Он просто стоял рядом со мной, не в силах понять, что произошло. Его власть разрушилась в один миг. И тогда приехала скорая, милиция… но уже было слишком поздно.
Я встала с кровати и шатаясь подошла к нему, ощущая, как мерзнут на полу босые ноги. Похоже Олег этого даже не заметил. Его плечи были напряжены, он нёс на себе тот тяжёлый груз, который пытался разделить со мной, по белому как снег лицу катились капли холодного пота. Я осторожно коснулась его руки, и он вздрогнул, словно только что вернулся в реальность.
— Меня увезли в больницу и поместили в палату к 14-летнему парню. Мы лежали рядом в реанимации и могли только смотреть друг на друга с наших кроватей. Оба черноволосые, синеглазые, невероятно похожие друг на друга. Со схожими судьбами.
— Нас никто не навещал, никто не узнавал, как у нас дела, Лив. Всем было плевать на нас.
— Через несколько дней я начал приходить в себя, — Олег слегка кивнул, вспоминая те тяжёлые моменты. — Я был живучим, выкарабкался, смог даже вставать. А он… — он остановился, его голос прервался, как будто дальше говорить было слишком тяжело. — Он просто лежал, молча глядя на меня. Он умирал, Лив.
Слёзы навернулись у меня на глаза, и я уже не могла их сдерживать. То, через что Олег прошёл, было слишком ужасным, чтобы даже пытаться это осмыслить.
— Я хотел бы ему помочь, — Олег продолжил срывающимся голосом. — Хотел что-то сделать, но… ничего не мог. И когда он умер, всё, что я смог — это тихо сесть рядом и держать его за руку. Он ушёл, глядя на меня, как будто пытался сказать что-то… но не успел. Оставил мне клочок бумаги, где нацарапал одно только имя: Вовка.
— Вовка… — повторила я едва слышно, с трудом подбирая слова. — Олег……
Я не знала, что сказать. То, что он пережил, было настолько тяжёлым, что любые мои слова казались пустыми.
— Я три года хранил этот клочок, как единственное, что было мне ценно. Жил в приюте с такими же как я, забытыми и отринутыми детьми. Играл в шахматы, иногда с дедком-сторожем, иногда сам с собой. Мне нравились шахматы — они давали отдых голове, партии складывались сами собой. Каспаров стал моим кумиром тогда, хотя я и не признавался в этом. Я рассматривал его партии, поражаясь точности мысли, умению предугадать ход противника и опередить его, загнать в ловушку. Потом потихоньку стал и сам разыгрывать ходы, предусматривать ситуации. Анализировать. Лив, это стало моей отдушиной, спасением. Шахматы были не просто игрой, это был способ выживания, стратегия, которая помогла мне пережить то, что казалось невозможным. Постепенно пришло понимание того, что наша жизнь — это те же шахматы, только с большим количеством вероятностей. Предугадать их, предсказать, найти выгоду — это была уже совсем иная игра.