Ленты трепетали, словно подхваченные бурей; развевалось множество пестрых одежд, и не было конца крикам и хлопкам в ладоши в такт музыке.
Когда Мопус или любой другой парень возвышал голос необычайно громко, или девушка смеялась от переполняющей сердце радости, глаза Лисандра сверкали, как солнечный свет, и он часто поднимал руки и весело покачивался взад и вперед в такт музыке.
— Ваше сердце и впрямь танцует вместе с молодыми, — сказал фокусник.
— Но ему не хватает ног, — ответил Лисандр и затем поведал ему о своем падении, о подробностях своих страданий, об опасности, в которой он был, об использованных лекарствах и окончательном выздоровлении. Он делал это с большим удовольствием, ибо всегда чувствовал облегчение, когда ему дозволялось рассказать историю своей жизни сочувствующему слушателю, и мало кто слушал внимательнее, чем фокусник, отчасти из подлинного интереса, отчасти в предвкушении ткани.
Человечек часто прерывал Лисандра умными вопросами и не терял терпения, когда рассказчик замолкал, чтобы помахать рукой веселой компании.
— Как они смеются и наслаждаются жизнью! — снова воскликнул больной. — Все они молоды, и до того, как я упал...
Фраза не была закончена, ибо звуки монавла внезапно смолкли, танцоры остановились, и вместо музыки и смеха послышался голос Семестры; но в то же время Ксанфа, неся на руке небольшой кусок коричневой ткани, приблизилась к больному. Тот сначала с некоторым удивлением посмотрел на раскрасневшееся лицо дочери, затем снова взглянул на место прерванного танца, ибо там происходило нечто такое, чего он не мог полностью одобрить, хотя это и заставляло его смеяться вслух.
Молодые люди, чья забава была прервана, оправились от испуга и соединились в длинную цепь.
Мопус возглавил эту дерзкую ватагу.
За каждым юношей следовала дева, и вся группа была едина, ибо каждый крепко держал стоящего впереди обеими руками.
Распевая ритмичную плясовую мелодию, наклонив вперед верхнюю часть тела и выделывая ногами изящные па, они кружили все быстрее и быстрее вокруг разъяренной домоправительницы.
Та силилась поймать сначала Хлорис, потом Дориппу, потом еще какую-нибудь девицу, но, прежде чем ей это удавалось, цепь разрывалась, смыкаясь снова у нее за спиной, прежде чем она успевала повернуться. Мопус и его темноволосая возлюбленная снова были заводилами. Когда кольцо разрывалось, юноши и девы быстро хватались друг за друга вновь, и цепь поющих, смеющихся парней и девушек опять кружилась вокруг старухи.
Некоторое время развеселившийся хозяин дома не мог заставить себя неодобрительно покачать головой; но когда старая домоправительница, не перестававшая браниться и трясти своим миртовым посохом, начала шататься от гнева и волнения, Лисандр подумал, что шутка зашла слишком далеко, и, повернувшись к дочери, воскликнул:
— Иди, спаси Семестру и прогони этих безумцев прочь. Веселье не должно выходить за должные пределы.
Ксанфа мгновенно повиновалась приказу, цепь разорвалась, юноши бросились в одну сторону, девы — в другую; парни ускользнули, так же как и все девушки, кроме темноволосой Дориппы, которую Семестра поймала и загнала в дом с гневными словами и тумаками.
— Быть слезам после утренней пляски, — сказал Лисандр, — и советую тебе, друг, если хочешь сам избежать взбучки, немедленно покинуть это место со своими пернатыми артистами. Отдай человеку ткань, Ксанфа.
Ксанфа протянула коричневую шерстяную материю фокуснику.
При этом она слегка покраснела, ибо, когда она пыталась отрезать от куска достаточное количество, Семестра вырвала нож у нее из рук, грубо воскликнув:
— И половины от этого будет вдвое больше, чем нужно наглому мошеннику.
Человечек принял скудный дар, развернул его во всю ширь и, повернувшись к Лисандру, сказал:
— В нашем возрасте люди редко испытывают новые чувства, но сегодня, впервые с тех пор, как я перестал расти, я хотел бы быть еще меньше, чем сейчас.
Больной недовольно покачал головой при виде крохотного лоскута и, пока фокусник сворачивал его на колене, снял с плеч хламиду, которую носил сам, серьезно сказав:
— Возьми этот плащ, ибо то, что обещает Лисандр, он не исполняет наполовину.
Последние слова были адресованы Семестре так же, как и карлику, ибо старая домоправительница, с прерывистым дыханием и дрожащими руками, теперь приближалась к своему господину.
Добрых слов от нее теперь ждать не приходилось, но еще более горькие и яростные упреки сорвались с ее уст, когда она увидела, как ее господин отдает свою едва поношенную хламиду бродячему проходимцу, да еще и осмеливается награждать ее бережливость колкостями.