— После того, что Семестра сделала с таким бедолагой, как ты, она не заслуживает милости нашей богини. Позволь мне преподнести Афродите этого очаровательнейшего из поросят, а ты предложишь моего маленького зверя от имени домоправительницы; тогда ее мольба уж точно не будет услышана.
При этих словах широкое лицо Мопуса просветлело, и, громко рассмеявшись, он ударил кулаком по ладони левой руки, крутанулся на пятке правой ноги и воскликнул:
— Да, так будет поделом!
Правда, сразу после этого он посмотрел с таким сомнением, словно над его спиной занесли незримый миртовый посох, и спросил:
— А если она заметит?
— Я знаю, как мы все устроим, — ответил старик и, сунув поросенка Семестры в руки Мопусу, снял ленты с его ушей и завитого хвостика.
Между тем маленькое животное хрюкало так жалобно, словно заметило, что его лишают наряда и портят красоту.
И когда Ясон с помощью Мопуса повязал те же ленты на своего собственного тощего поросенка, тот не стал выглядеть ни лучше, ни горделивее, чем прежде, ибо не был счастливым животным и не умел ценить прекрасные дары.
ГЛАВА V
Прогулка к морю
В то время как жрец Афродиты принимал дар Ясона, восхваляя красоту поросенка, и обещал заколоть его немедленно, но сказал, что примет тощее животное, предложенное Мопусом от имени Семестры, лишь ради украшений и самого дарителя, Ксанфа вышла из отцовского дома. Она облачилась в свои лучшие одежды и тщательно уложила прекрасные светлые волосы, размышляя при этом о самых разных вещах, ибо девы любят думать, сидя за ткацким станком или прялкой, или же в тишине украшая свои косы.
Семестра следовала по пятам и, подав ей маленький нож, сказала:
— Подобает украшать дверь желанного гостя цветами. Кусты сейчас полны роз, так что ступай и срежь столько, сколько потребуется для красивой гирлянды, но собирай только красные или желтые цветы, никаких белых, ибо они не приносят счастья. Самые крупные ты найдешь внизу, у скамьи возле моря.
— Я знаю.
— Постой и дослушай меня.
— Ну?
— Погода восхитительная, ночью дул легкий северный ветерок, так что может статься, корабль из Мессины прибудет еще до полудня.
— Тогда позволь мне спуститься.
— Иди и высматривай паруса. Если увидишь наши, спеши назад и скажи Хлорис, чтобы позвала меня, ибо я должна идти в храм Киприды.
— Ты? — спросила Ксанфа, смеясь.
— Я, и ты — последняя, кому следует насмехаться над этим поручением; более того, ты можешь сопровождать меня.
— Нет! Я буду срезать розы.
Эти слова были произнесены тоном, который был хорошо знаком домоправительнице. Всякий раз, когда Ксанфа использовала его, она настаивала на своем и делала что ей вздумается, в то время как Семестра, обычно никогда не признававшая, что ее слух уже не так остер, как в былые дни, в таких случаях охотно ссылалась на глухоту, дабы избежать отступления.
Сегодня она особенно опасалась раздражать легковозбудимую девушку и потому ответила:
— Что ты сказала? Не лучше ли тебе пойти и срезать розы немедленно, моя голубка? Поторопись, ибо судно, которое ты должна высматривать, несет твое счастье. Как прекрасно будут смотреться украшения, что везет Леонакс! Полагаю, мы еще не видывали подобных. Люди в Мессине не забыли и меня, бедную, ибо я слышала шепотки о платье, какое носят матроны. Оно... может быть... ну, увидим.
Хихикая и почти смущенная, она опустила глаза в землю, еще раз напомнила Ксанфе позвать ее, как только покажется корабль из Мессины, а затем, опираясь на свой миртовый посох, поковыляла вверх по тропе, ведущей к храму богини.
Ксанфа не пошла прямо к морю, но приблизилась к дому дяди, чтобы найти глазами Фаона.
Поскольку она не увидела его ни в конюшнях, ни на аллее, обсаженной фиговыми деревьями, пущенными по шпалерам возле дома, она быстро отвернулась, подавляя из гордости желание позвать его.
По пути к морю она встретила сутулого раба своего дяди. Ксанфа остановилась и расспросила его.
Семестра не солгала. Фаон еще не вернулся с ночной прогулки, и уже несколько дней не появлялся дома до самого восхода солнца.
Нет, он был не тем человеком, кто мог бы предложить поддержку ее больному отцу. Он искал богатую наследницу и забыл своих родных ради распутных юнцов и негодных девок.
Эта мысль ранила ее больно, так больно, что ей захотелось плакать, как тогда у источника.