Ее товарищ отнял руки от лица и ответил ласково:
— Нет, оставь меня в покое, прошу тебя.
Тогда Ксанфа взяла его за руку и потянула за собой, говоря:
— Нет, ты должен пойти; у моей тележки сломалось дышло.
Фаон так привык, что его всегда звали, когда нужно было починить какую-нибудь из игрушек девочки, что он повиновался, и на следующий день позволил ей уговорить себя сделать много вещей, к которым не чувствовал никакой склонности.
Он уступал, дабы не огорчать ее, и когда он стал веселее и даже присоединился к ее звонкому смеху, Ксанфа ликовала, словно избавила его от печали. С той поры она требовала его услуг так же ревностно, как и прежде, но в глубине сердца чувствовала себя его маленькой матерью и следила за всеми его поступками, будто ей было это специально поручено.
Когда она повзрослела, то не колеблясь поощряла или порицала его, более того, часто сердилась или огорчалась из-за него, особенно если в играх или танцах он уделял больше внимания, чем она считала разумным, другим девушкам, против которых было много или мало возражений, а зачастую и вовсе никаких. Не ради себя, говорила она себе, ей-то все равно, но она знала этих девиц, и ее долгом было предостеречь его.
Она охотно прощала многое, но в этом пункте была крайне строга и даже позволяла гневу доводить себя до грани грубости.
Теперь, стоя у гробницы, она думала о том часе, когда утешала его, о своей заботе о нем и о том, как все это было напрасно, ибо он проводил ночи в кутежах с флейтистками. Да, так сказала Семестра. Он казался Ксанфе пропащим, совершенно пропащим.
Когда она плакала утром у источника, это было не из-за наследницы из Мессины, думала она теперь; нет, слезы, навернувшиеся на ее глаза, были подобны тем, что проливает мать о своем заблудшем сыне.
Она казалась сама себе чрезвычайно почтенной и сочла бы естественным, если бы седые волосы вместо золотистых украшали голову, над которой пронеслось едва семнадцать лет.
Она даже переняла походку достойной матроны, но это вряд ли походило на мать, когда по пути к розовым кустам у моря она старательно стремилась превратно истолковать и исказить все хорошее в Фаоне, и назвать его спокойный нрав леностью, его рвение быть ей полезным — слабостью, его молчаливость — лишь ограниченностью, и даже его прекрасные, мечтательные глаза — сонными.
При всем этом у юной девы оставалось мало времени думать о новом женихе; сначала она должна была разбить старый божественный кумир, но каждый удар молота причинял ей боль, словно падал на нее саму.
ГЛАВА VI
Ответ
Розовый куст, к которому шла Ксанфа, рос на насыпи, принадлежавшей сообща ее отцу и дяде, рядом со скамьей из прекрасно отполированного белого мрамора.
Многие зимы расшатали отдельные глыбы и окаймили их желтыми краями.
Даже издали девушка увидела, что сиденье не пустовало. Ручей, что тек от источника к морю, бежал под ним, и служанки имели обыкновение стирать домашнее белье в его быстром потоке.
Использовали ли они сейчас скамью, чтобы разложить прополосканные одежды?
Нет! На твердом мраморе лежал мужчина, натянувший свой легкий плащ на лицо, дабы защититься от лучей солнца, поднимавшегося все выше и выше.
Его обутые в сандалии ступни и лодыжки, перевязанные, словно для путешествия, виднелись из-под покрова.
По этим ступням Ксанфа быстро узнала спящего юношу.
Это был Фаон. Она узнала бы его, даже если бы увидела лишь два его пальца.
Солнце скоро должно было достигнуть своей полуденной высоты, а он лежал там и спал.
Сначала ее испугало, что она нашла его здесь, но вскоре она не чувствовала ничего, кроме негодования, и снова образ флейтисток, с которыми он, должно быть, кутил до такого изнеможения, встал перед ее мысленным взором.
— Пусть спит, — прошептала она гордо и презрительно; она прошла мимо него, срезала горсть роз с кустов, покрытых малиновыми и желтыми цветами, села на свободное место у его головы, стала высматривать корабль из Мессины, и, так как он не появлялся, принялась плести венок.
Она могла делать эту работу здесь так же хорошо, как и в любом другом месте, и говорила себе, что ей все равно, Фаон ли лежит там или белье ее отца. Но сердце ее опровергало эти размышления, ибо оно билось так сильно, что болело.
И почему не двигались ее пальцы; почему ее глаза едва могли отличить красные розы от желтых?
Сад был совершенно тих, море, казалось, дремало, и если волна набегала на берег, то с тихим, почти неслышным ропотом.
Бабочка парила над ее розами, словно сон, а ящерица бесшумно, как внезапная мысль, скользнула в щель между камнями у ее ног. Ни одно дуновение не тревожило воздух, ни лист, ни веточка не падали с деревьев.