Рассказывая это, он достал из-под пояса своего синего хитона лист папируса с посланием от Протарха и передал его Семестре.
Домоправительница взглянула на обе стороны желтого листа, перевернула его, поднесла к глазам, и нерешительно посмотрела на Ясона. Тот знал, что Семестра не умеет читать, но для нее это могла сделать Ксанфа, и девушка скоро появится.
— Дозволь мне прочесть? — сказал старик.
— Я и сама могу это сделать, — ответила экономка, водя своим посохом по полу, словно вычерчивая замысловатые буквы. — Могу, но не хочу слушать новости на пустой желудок. И то, что написано в этом письме, как я полагаю, касается только меня, и никого другого. Иди и позови Ксанфу к завтраку, Дориппа.
— А я знаю, что там, — воскликнула та, не желая расставаться со своим возлюбленным, от которого ей хотелось узнать все подробности о путешествии в Мессину. — Мопус рассказал нам. Племянник нашего хозяина, Леонакс, сын Алкифрона, сопровождает своего дядю и останется на неделю или больше в качестве гостя, но не у Протарха, а в нашем доме. Он красив собой, даже выше Фаона, и Мопус говорит, что жена Алкифрона, по просьбе нашего господина, залезла в кошелек своего мужа и купила золотые браслеты и женские одежды, подобающие матроне.
При этих словах улыбка радости и надежды на мгновение промелькнула на морщинистом лице Семестры, подобно дуновению весеннего ветерка по безлистому саду. Она больше не думала о том, какой вред может нанести эта новость ее пустому желудку. Мысленно представив переливы красивого голубого одеяния и блеск богатого приданого Ксанфы, старуха с нетерпением начала расспрашивать гонца:
— Это правда? И что это за одежда?
— Я привез ее с собой, — ответил Мопус, — уложенную в великолепный, инкрустированный слоновой костью сундук, подобный тому, что молодожены получают вместе с приданым невесты. Праксилла, прекрасная сестра жены Алкифрона, также дала...
— Идите и позовите Ксанфу! — прервала его Семестра. Она не могла сдержать едва заметные смешки во время рассказа юноши, а когда девушки и Мопус поспешно удалились, бросила на Ясона торжествующий взгляд.
Затем, вспомнив, как много еще предстоит сделать, чтобы подготовиться к встрече с молодым женихом, она громко позвала:
— Дориппа, Хлорис! Хлорис, Дориппа! — Но ни одна из девушек, казалось, не слышала, и оставив всякую надежду на ответ, она пожала плечами и, обратившись к Ясону, сказала:
— Такие молодые и совсем глухие; это печально. Бедные девочки!
— Тебе они предпочитают общество Мопуса, потому и не хотят слышать, — рассмеялся Ясон.
— Не могут, — сердито поправила Семестра. — Мопус — дерзкий, непутевый пройдоха, которого я частенько хотела выгнать из дома, но меня он слушается покорно. Что же касается твоего предложения, ты уже достаточно ясно понял — наша девушка будет отдана Леонаксу.
— Но предположим, что Ксанфе не понравится Леонакс, и она предпочтет Фаона чужаку?
— Сын Алкифрона — "чужак" в поместьях своих предков! — воскликнула Семестра. — Нет, ну вы слышали? Я должна устроить наилучший прием для Леонакса. Пусть он с самого начала чувствует себя как дома. А теперь иди, если хочешь, и принеси жертвы Афродите, дабы она соединила сердца Ксанфы и Фаона. Я же останусь подле своих сковородок.
— Это место твое по праву, — ответил Ясон, — но не торопись их доставать, свадебный пир еще не начался.
— Обещаю тебе приготовить жаркое для Фаона, — парировала Семестра, — но не раньше того, как моя жертва пенорожденной богине зажжет в сердце Ксанфы горячую любовь к Леонаксу.
ГЛАВА II
Ксанфа
— Ксанфа, Ксанфа! — спустя время позвала Семестра. "Ксанфа! Где эта девчонка?"
Старуха вышла в сад. Умеющая использовать время с пользой и любящая делать два дела одновременно, она собирала ярко блестевшие от утренней росы овощи и травы, в то же время то и дело окликая свою воспитанницу.
Однако делая все это, она больше думала не о Ксанфе, а о сыне своего любимчика и о жареном мясе, пирогах и соусах, которыми его будут потчевать.
Она хотела приготовить для Леонакса все те блюда, что нравились в детстве его отцу. То, что нравится родителю, считала она, будет нравиться и его детям.
Десятки раз она наклонилась, чтобы сорвать свежую лаванду, зеленый салат и молодую красную репу, и всякий раз, выпрямляясь насколько ей позволяла согнутая возрастом спина, старуха опиралась на свой миртовый посох и звала:
— Ксанфа, Ксанфа!
И хотя в конце концов она уже кричала в полный голос, а сила ее легких была немалой, ответа не последовало. Это не встревожило домоправительницу, ибо девушка не могла быть далеко, а для Семестры было привычным делом окликать Ксанфу по многу раз.