Жалел? Когда это он её жалел? Когда она полмесяца, мучаясь от колик, питалась через трубку и пила несусветную дрянь, чтобы отойти от заклинания-язвы? Когда неделю страдала головной болью и едва не оглохла на одно ухо, пропустив особо яростный его выпад на дуэли? Когда её с переломанными ногами откачивали в больничном крыле? Когда она после очередной тренировки сбивалась со счёта, проверяя тело на новые шрамы и синяки?
Сколько разнообразной боли, задействующей всевозможные уровни и рецепторы, он заставил её стерпеть? Заставил вытеснить из своего сознания как значимое чувство. Заставил преодолеть природный болевой порог, поднять его. И зачем? Чтобы потом защитить от очередной боли, которой даже могло и не быть? Защитить, чтобы показать, что боль — это плохо? Что её нужно бояться и избегать? Как-то он опоздал с этим уроком, Сириэль уже вживила себе под кожу другой.
Так какого чёрта это было?! Зачем?!
У Сириэль не хватало сил, чтобы вылить всё это в слова. Ни у кого не хватило бы сил доказать ему что-то. Не было сомнений даже — если б он знал, что Долохов приходится ей крёстным, всё равно поступил бы так же.
Уму непостижимо — как отец мог терпеть этого упрямого, самодовольного, уверовавшего в собственную непогрешимость ублюдка больше двадцати лет!
Переполненная бешеным гневом Сириэль мечтала испепелить взглядом этого невозможного мужчину. Как его замучить? Как заставить молить о прощении? И нужно ли оно ей вообще? Чего она хотела?
А Долохов… Да что бы он ей такого сделал? И чего Каркаров этим добивался? Чтобы она кинулась к нему на шею и заревела от счастья, переполненная благодарностью за такую защиту? Уж чёрта с два — её слёз он точно никогда в своей жизни не увидит. Тем более из-за него.
Резко вцепившись пальцами в её шею, Игорь притянул упрямицу к себе, заставив подняться с сиденья. Вслед за ней вскочил, покачнув карету, брат. Но он всё не знал, что делать, потому как сестра не издала ни единого звука или лишнего вздоха. Она не просила о помощи.
Игорь надеялся напугать, сделать хоть что-то, чтобы сбить спесь. Чтобы её жуткий взгляд изменился, дрогнул. Но никакого страха. На свою беду научил не показывать чувств врагу даже под пытками.
С непоколебимой выдержкой она продолжала прожигать его глаза со всем отвращением, что бережно копила. Ни один дракон не смотрел на него с такой жаждой убить.
Выбившийся из низкого пучка локон лизнул его запястье. В голове наперерез воле световой вспышкой мелькнула другая картина — на месте локона был язык. Громом стальных клинков — её ногти, впившиеся в его ноги. И не просто упёрлась для удобства и сохранения равновесия — одна из рук находилась в странной близости от паха, царапая кожу ляжки сквозь ткань брюк.
Стало тесно. Везде. Духота навалилась, придавила лёгкие, вжав в стенки мерзкий запах горькой тайги. И обновлённая ядом кровь ударила в голову.
Игорь оттолкнул Сириэль прочь от себя. И тут произошло изменение — в звериных глазах вспыхнуло неведомое. Совершенно ужасающее.
И больше он не мог спокойно на неё смотреть. Вообще не мог на неё смотреть. Грудь изнутри прожигала беспросветная в своей чёрной бесконечности пустота, которой чего-то болезненно не хватало. И ему всё было мало этой бешено пульсирующей боли.
И он смотрел. Жадно искал среди толпы учеников её удушающе страшный взгляд голодного хищника. Он чувствовал, что вырастил своими руками озлобленного монстра. И со всей бездонной яростью гордился этим прекрасным монстром.
Когда Сириэль блестяще сдала свой последний экзамен, он впервые за год позволил себе коснуться её. Поцелуй в лоб. Самое искреннее и светлое его прикосновение.
А потом случился выпускной.
* * *
Сириэль с трудом разлепила веки, но так и не поняла, проснулась или нет. Перед глазами плыл каменный потолок и колонны широкой кровати с белым пологом, накрученным на деревянные перекладины.
В голове мелькнуло воспоминание о том, как она блевала в незнакомой ванной, пока кто-то придерживал её волосы. Дальше был душ и снова… чья-то чужая кровать. И вот она проснулась на этой кровати.
Повернула голову Сириэль медленно, чтобы сразу после пробуждения не тревожить мозг, опухший от алкоголя. Рядом, лёжа к ней спиной, спал Каркаров. Она эту вьющуюся гриву ни с чём не перепутала бы.
Сириэль отвернулась и с силой зажмурилась. Глушила желание заорать от раздражения и разочарования. Зато теперь понимала, почему так понравилось чёрное крымское вино и почему после него по венам разлилась благодарность и тяга к директору школы. Амортенция. Подлил в церемониальный, по случаю завершения Дурмстранга, кубок. Не выпить было невозможно. По другим причинам она попасть в такое положение просто не могла. По крайней мере, с эффектом пьянящей амнезии.