Понять это у Сириэль никак не получалось, не встречала людей, которым бы не льстило восхищение и интерес к себе. А он ведь ещё и слизеринцем был…
Кем в таком случае был Ремус Люпин? На первый взгляд по взаимному недружелюбию между Слизерином и Гриффиндором можно предположить, что в молодости он носил нашивку льва. И его ненависть к себе походила на извращённое благородство, ведь способность признать ненависть к опасным и жестоким существам иначе как храбростью и не назовёшь.
Люпин был непонятен. Непонятное Сириэль привыкла изучать.
— На каком факультете ты был, когда учился здесь? — наверное, вопрос в тишине призрачной хижины прозвучал слишком уверенно и громко.
Люпин аж встрепенулся, бросив завязывать истерзанные шнурки на потёртых ботинках. Насколько позволяла недавно очнувшаяся координация, обернулся и взглянул на охотницу, нахохлившуюся в углу от сонливости. Холод обходил согревающие чары.
— Гриффиндор, — ответил он спустя несколько секунд. Чистый небесный взгляд в ожидании рассматривал её удивление.
Но в итоге она лишь кивнула и вновь уставилась в раскрытый на коленях свиток. Люпин же, похоже, не был намерен упускать шанс поближе познакомиться с тюремщицей. Эта его мазохистская наклонность Сириэль нервировала.
— Почему вас это заинтересовало? — живо спросил он, а затем поспешно уточнил: — Вас, кажется, мой ответ удивил.
«Ну же, скажи, что это не его собачье дело», — пыталась заставить себя разозлиться. Но весь лимит раздражения был исчерпан за эти четыре месяца. Уже не говоря о том, что под тяжестью усталости злиться сложно.
А ещё чесался язык.
Все совместные вечерние разговоры со Снейпом за чаем имели лишь одну тему — зелья. Зелья, зелья, зелья. Реже — тёмная магия. Травология — в крайнем случае, но её было интереснее обсуждать с более живенькой Помоной Стебль. Снейп был слишком сух для таких окрыляющих эмоций, как азарт поиска и радость находки. Он эти поиски терпел только из-за скупердяйства.
Каждый раз, когда Сириэль пыталась лишь слегка проверить его границы, подсмотреть, что под панцирем сарказма и холодности, получала отпор или молчание.
Люпин же без труда выходил на контакт со всем, что хоть немного по-человечески говорило. Что ж это за надобность — пытаться оказаться милым для всех?
— Догадка подтвердилась — это и удивительно, — сжалившись над своим желанием, в конце концов выпалила она. — А заинтересовало, потому как я привыкла получать ответы, — выкрутилась без подвига фантазии, свернув свиток и отведя взгляд к выходу.
Раз Люпин болтал, значит, сможет и на ноги подняться.
В подтверждение он встал. Сириэль поспешно подошла, чтобы как обычно помочь выбраться из пещеры, ведущей к корням ивы. Помогала она ему лишь с надеждой на скорейшее окончание совместного времяпрепровождения.
— Я уже могу сам, благодарю, — он поднял руку в жесте «стоп». Звучал уверенно и даже бодрее, чем раньше. Силился ли он или помог дополнительный день сна?
Сириэль остановилась, но внутренне напряглась в готовности подхватить.
— Как думаете, на каком факультете были бы вы? — Люпин ковылял к выходу под пристальным присмотром.
— Думают думу без шуму, — отмахнулась Сириэль первой подвернувшейся под язык поговоркой.
— Наверное, на Слизерине. Вы хорошо сработались с профессором Снейпом. Мало кому это удавалось.
Сириэль ожидала услышать насмешливую обиду, но Люпин лишь констатировал. Это импонировало — его умение быть объективным при незавидном положении.
Если б Сириэль себе врать начала, то самоуважение потеряла бы.
— Я распределяла бы людей по размаху целей: устроить уютное гнездо только себе или в масштабе страны… — Сириэль подхватила Люпина за локоть, когда тот, уворачиваясь головой от свисающего с потолка пещеры корня, запнулся о корень под ногами. — Не убейся раньше времени! — с перепугу гаркнула ему на ухо.
Вздрогнув, он резко оглянулся на нависшую над ним провожатую. В его глазах застыло изумление.
Сердце сжалось — против желания она распознала в его глазах живой, трепещущий пичужкой страх. Что тогда он увидел в её?
Чёрные стены земляной пещеры давили, грудь стиснуло чувство, противоположное эйфории в момент первого убийства. Предсмертный страх в глазах умирающего кабана, тонущего в белоснежных волнах снега, не смог и капли жалости выжать из-за постоянной к одиннадцати годам охоты. А тут что случилось?