Никто не хотел находиться здесь и сейчас. Люпин не выносил унижения — его потенциальную убийцу посадили сторожить его сон. Не было ничего приятного в том, что чужой человек, совершенно не расположенный, видел тебя в минуты слабости. В минуты, когда ненависть к себе сильнее всего. Сильнее, чем Сириэль могла ненавидеть его.
Если в начале года перестраховка со стороны директора казалась логичной, то теперь походила на бестолковую трату ресурсов. Но не мог же Дамблдор так необдуманно поступить? Точно нет. Значит, требовалось нечто другое. Что? Поимка Блэка? А откуда Дамблдору было знать, что сбежавший накануне учебного года преступник сунется в Хогвартс? Только по тому, что он учился здесь? Вряд ли.
До Хогвартса они дошли, укутанные тяжёлым плащом гнетущей тишины. И в следующий раз столкнулись уже только в новом учебном году, под конец января, когда настала пора носить очередные порции волчьего противоядия.
К удивлению Снейпа, ему даже не пришлось напоминать Сириэль об этом. Она покорно дождалась, когда серебряный сплав чаши перестал обжигать, и отнесла зелье нуждающемуся.
Первое волчье противоядие, которое он позволил ей изготовить самостоятельно. И первое же зелье, в которое она внесла свои коррективы.
Он не стал доносить на мелкий проступок. Ему в целом было глубоко плевать на несанкционированные эксперименты над Люпином. Тем более, что изменения не выглядели опасно — он тщательно изучил записи её дрянного почерка и тайно проверял каждый этап готовки. Не понял цели заменить медленный сон на быстрый, дарующий сны и толком не восполняющий силы. Но плохой сон Люпина — точно не проблема Снейпа, это даже веселило.
Как веселила и Сириэль с её изощрённой логикой и непроходимой безжалостностью.
* * *
Сириэль частенько приходилось врать, глядя в глаза. Хорошо научилась этому, когда Дурмстранг возглавил бывший Пожиратель смерти. Он будто вынуждал врать. «Нарушай правила, но не сознавайся». «Выкручивайся, изворачивайся сильнее, тщательнее»!
«Порой с некоторыми людьми… с любыми людьми, потому что настроение и обстоятельства влияют на всех, можно продавить многое». Лучше попытаться ткнуть в вероятную слабость, лучше выглядеть нахалом или глупцом, чем проигравшим, чем не пытающимся.
Так вещал Каркаров.
Отец требовал ровно противоположного.
Сириэль чувствовала себя глупо, пока врала, да ещё и прямо в глаза Снейпу. Но и он прицепился к ней просто потому, что третий курс гриффиндорцев вынес ему мозги на уроке.
— Я не меняла рецепт, — сквозь зубы, злобно, имитируя оскорблённость.
Это было несложно — Снейп усадил на высокую табуретку, кажется, зачарованную на максимальное неудобство. И судя по тому, что раньше её тут не было, Снейп её откуда-то притащил.
Профессор смотрел в упор.
— Вы думаете, я совсем идиот? Что я недостаточно долго работаю с зельями и не вижу изменения полутона в дымке? Что я не смогу услышать новую ноту в букете на сто ароматов?
— Я. Не. Меняла. Рецепт.
Врала и упиралась, как упираются дети на требование выпить горькое лекарство. Порой этого достаточно, чтоб отвалили.
С Люпином ничего критичного не произошло. Он даже легче проснулся и в течение дня выглядел чуточку бодрее, чем при классическом рецепте. Чем даже с усыпляющим зельем. Снейп подобных изменений, кажется, не заметил.
Очевидно, он не поверил в её враньё, но вид состроил убеждённый, потому что в кабинет вошла мадам Трюк с новостью о том, что метлу-таки передали Поттеру. Уходя, она гордо вздёрнула подбородок в сторону Сириэль и хлопнула дверью. Снейп заинтересовано покосился.
— Что это было? — спросил он, вытянув шею.
— Коммуникативный провал.
Сириэль пыталась подружиться с Трюк последний месяц. Случайно сцепилась языками в беседе о рождественских каникулах и проверке метлы Поттера, и в желании защитить детей.
— Надо думать, проблема была в вас и вашем неумении держать язык за зубами, — процедил Снейп.
Сириэль прищурилась и прикусила язык, с которого рвалось: «Чья бы корова мычала».
С Трюк она организовала вечерний патруль вдоль территории школы, совмещая с тренировкой. Проходили так до февраля, пока что-то в беседе об уместности некоторых форм телесных наказаний для учеников не стало катализатором. Оказалось, Трюк не признавала насилие ни в каком виде, кроме случайных спортивных рвений. От отсутствия гибкости ума у Сириэль в непроизвольном скепсисе закатывались глаза.
И это стало последней каплей — Трюк назвала её нахальной девчонкой без крохи уважения к старшим и на том покинула и её, и вечерние патрули.