Тренировки Бориса сосредотачивались вокруг метры, Сириэль директор или профессор Команечи натаскивали на дуэли. С периодичностью в день-два она менялась местами с Исмаилом, зубрившим юриспруденцию, и он уже практиковал боевую магию, а она погружалась в зельеварение под руководством профессора Флореску.
— Мы не сдаём экстерном, очевидно, потому что нам не дают это сделать, — взялся пояснить Марко, нервно заправив нечёсаную прядь за ухо. — Да и мы не хотим выпускаться раньше времени.
Образование от лучших из лучших, объёмная библиотека, устоявшийся порядок, безопасность от внешних потрясений экономики, отличные медики, не задающие вопросов. Ещё и сам директор над ними трясся, сцеживая концентрат полезного с личного опыта. Там, снаружи, всё придётся нарабатывать заново.
— Почему? Разве это не показало бы, что Дурмстранг поднялся на новый уровень? — впервые вмешался в разговор Лев, осторожничающий в новой компании.
Как уже успел предупредить Борис — Лев Зогров, вратарь, ни в тренировках по квиддичу, ни в поездках не проявлял социальной активности. Скучный тип — и чем он мог приглянуться директору? Может, звёздными родителями? Сложно такое вызнавать, сидя здесь, но надо присмотреться.
С Еленой всё понятно — талантливая легилиментка и окклюментка, такие люди полезны и опасны одновременно. Вопрос, стоит ли держать их рядом с собой, очень спорный.
По правде говоря, никто из пятёрки не горел желанием обелять и превозносить репутацию Дурмстранга. Всех волновали исключительно собственное благополучие и косвенно благополучие ближайших товарищей. Ведь если устроятся они, этим можно будет с выгодой воспользоваться. А дурная слава — тоже слава.
— Зачётная система должна, по идее, выравнивать нас, а не создавать соревнование, — терпеливо пояснял Марко. — Но, очевидно, это не случай Дурмстранга. На Каркарова и так давят недовольные родители, год от года они вынуждены забирать покалеченных или проклятых детей и переводить их в Колдовстворец и Шарм, поэтому не нужно создавать ещё больше лишних поводов сомневаться в его компетенциях. Если доучимся, это сослужит нам хорошую службу. Мы будем в числе немногих. Это престижно, — под конец голос повязало сиплым дыханием. Он редко говорил так много.
Всех устраивала и жестокость Каркарова по отношению к более слабым, и его дотошность при обучении наиболее способных.
У каждого из их пятёрки был или паталогический трудоголизм, или невменяемая одержимость любимым занятием. И если Исмаил и Борис в полной мере отражали две этих крайности соответственно, то Сириэль умудрялась совмещать обе. Золотой серединой это никак не назвать.
К равновесию как раз ближе всего был Марко, возможно, поэтому являлся самым умиротворённым. Михай считал себя лишь в меру заинтересованным и разносторонне развитым.
— Как по мне, лучше бы выпуститься поскорее, — пробормотал Лев недовольно. — И давят на Каркарова, потому что он берегов не видит. Как только ещё не засудили…
— Ещё один кретин, — фыркнул Михай. — Мне кажется, или наша схема подсовывать Каркарову нужное начала давать осечки, раз к нам принимают демагогов? — он обратился к товарищам, но мгновенная догадка заставила повернуться к подруге, идущей с ним под руку. — Сириэль! Твоя вина? — приобняв за плечо, прижал к груди, взъерошив волосы, собравшие каменную крошку. Опять спала стоя. Одна из немногих, кто умел прикорнуть, лишь прислонившись к стене.
Если бы Борис подобным образом взял её в захват, то получил бы под дых, но Михай привилегирован. Хотя он начал замечать, что ей становилось всё легче сносить общество Бориса и одной мрачной сербки со старшего курса.
Михай хоть и скрывал, но был рад за Сириэль. С начала их дружбы она слегка замкнулась на нём и младшем брате, хотя на первых курсах он помнил её звонкий смех в окружении самых шумных детей.
— Текучка — это неплохо, — пояснила Сириэль, грубо выпутываясь из хватки. — Создаст видимость, что в наш «клуб» вообще можно попасть, а это поддержит гонку в тонусе, — лениво покрутила кистью. Ей было неохота объяснять очевидные вещи.
— Что в свою очередь прибавит нам дополнительные баллы в глазах Каркарова, — поддержал Исмаил. Бледно-зелёный шар света над посохом сменил спектр в сторону золотого — самодовольство полезло.