Молча и легко она взвалила на плечо наиболее редкого гостя и его руку. Борис был достаточно умел и приятен, чтобы ссориться по минимуму, потому от завистников получал менее серьёзные травмы.
И хотя вскоре выяснилось, что временное отсутствие руки на Борисе и его карьере никак не скажется, Сириэль всё равно исправно дежурила у его койки в свободное время, то есть ночуя. Развлекала его крайне интересными на её взгляд научными изысканиями их зельевара, а Борису и деваться было некуда и достучаться до оглушённой восторгом Сириэль не получалось.
Зато спал крепко. А со временем сквозь сон начал чувствовать, как тепло сжимало его восстанавливающуюся руку. И утром иногда слышал, как директор злобно шипел на Сириэль, чтобы та прекратила «этот цирк с самобичеванием». Сириэль на том же «змеином» отвечала ему что-то не менее мерзкое.
Но Борис не чувствовал за Сириэль стыда. Не видел в её смеющихся глазах вины, не слышал раскаянья в бодром голосе. И это радовало больше, чем тоскливо подвывающая команда по квиддичу, которую привёл Лев из желания подлизаться. Или Елена, которая даже не хотела поднять на него полный жалости взгляд. Она стояла за спиной своего нового товарища и будто обиженно поджимала губы.
А Сириэль сидела у его койки и радовалась, что не влетело от директора, что до матча ещё достаточно времени, что на завтрак ему подали что-то вкуснее каши.
Продолжала сидеть, даже когда Михай, постучав пальцами ей по плечу, принёс неблагочестивые сплетни о том, что она тут якобы заменяла Борису руку со всеми вытекающими. Она лишь отдёрнула плечо и пробурчала, что сама с этим потом разберётся.
Борис знал, ни с чем ей разбираться не придётся. Михай сделает всё сам.
Первый день выписки решили отпраздновать в том же злополучном месте, с которого всё и началось. Никаких возражений и раздумий над альтернативами. Их и не было.
Но на этот раз даже не успели добраться до стены под окном директора — он их перехватил. И принялся вдалбливать очень громко и яростно о приоритетности здорового сна перед пинтой сливовой цуйки. А через пару минут понял, что молодые организмы внимать мудрость были совершенно не настроены — тихонько сплющивали горстки слякоти под ногами и украдкой глазели в сторону сумеречного леса.
Последним шансом внять их разумам стал шантаж.
— Или вы идёте под моим присмотром, или никуда не идёте.
Уверенность в том, что образ человека, вечно портящего им веселье и в принципе жизнь, перевешивал подозрение о том, что наглость у них развита куда больше. В кого им наглыми быть, если он уже лет пять как поощрял субординацию, дисциплинированность и в общем безголосое послушание?
— Отлично! Вперёд! — Громко хлопнула в ладоши Сириэль и тут же тронулась в ту сторону, куда Каркаров сегодня смотреть не планировал.
Возмущение застряло костью между лёгкими, мешая вдохнуть или даже сложенные на груди руки разжать.
Остальные посмотрели вслед Сириэль. Затем на директора. Оценивали, насколько их расчленят за то, что они сейчас за ней пойдут. Очень уж хочется.
Первым из плотно-сплотившейся шайки вышел Михай, не хотел отпускать Сириэль одну. Сразу за ним — Борис.
— Стоять! — остриём копья Каркарова пронзила вторая стадия шока.
Борис и Михай встали ровно по команде. Сириэль развернулась, лениво прочертив в грязи ботинком полумесяц. Руки в бёдра, голова набок, взгляд в упор, и в ореховом блеске — вызов капризного ребёнка.
Каркаров в очередной раз пожалел, что взял эту девчонку под крыло. Не мог на неё толком воздействовать. Её поведение предполагало более жёсткие способы подавления, но если перегнуть, то она наверняка тут же сообщит о притеснении отцу. А получить от Арне морщину хоть на полмиллиметра, напоминающую укор, Каркарову совершенно не хотелось.
— Давно двадцать кругов вокруг замка не бегала?! — жирным риторическим намёком попытался вернуть авторитет в противовес крепнущей в Сириэль уверенности, что семья всегда будет на её стороне. И Каркаров пока не видел, как бы подточить эти сваи. Любым из семьи Матей манипулировать изматывающе.
— С прошлой субботы, — с видом бывалой вояки вздёрнула подбородок Матей. — Давно это?
Его неумение помнить абсолютно каждую мелочь, связанную с ней, раздражало её раздутую самоценность. Но таких, как она, у Каркарова было с несколько сотен. Он знал, что она это понимала, но реакция была неизменна — взгляд её обрастал звериной ревностью. И, чёрт возьми, это и не давало ему отказаться от неё окончательно.
— Пробежишь двадцать пять — отправишься в паб.
— Пробегу тридцать — все отправимся, — мгновенно включился в ней неразумный азарт торгашки.