Снова пауза, и следом — стремительная сборка. Я покосился на Джеронимо, который тоже не сводил глаз с сестры. Почувствовав мое внимание, он кивнул, и у меня отлегло от сердца. Значит, мы видим что-то обычное, а не начало синдрома навязчивого состояния.
— Джеронимо, — тихо сказала Вероника, растерзав автомат не меньше двадцати раз. — Надеюсь, ты запомнишь этот день. Когда за твою дурацкую идею погибли первые невинные люди.
— Даже сейчас ты будешь обвинять меня? — возмутился Джеронимо. — Не отца, который…
— Замолчи.
Она закинула автомат за плечо и уставилась в стену. Против всех здравых смыслов и инстинктов самосохранения мне захотелось остановить броневик, сесть рядом с ней и положить руку на плечо. Кажется, ей я сочувствовал сам, без двойника. Странное ощущение.
— Другого я от него не ждала, — произнесла Вероника. — Но от тебя — да. Просила, умоляла тысячу раз: досиди спокойно до церемонии, а потом получишь все, чего только пожелаешь…
— Кроме моей сестры, — прошептал Джеронимо, и тон его был так непривычен и жуток, что я содрогнулся. Впрочем, у меня были и другие причины. Вернее — причина. Проблемка, с которой я не мог справиться, испробовав все имеющиеся в наличии передачи, включая заднюю…
— Неужели ты думаешь, от меня что-то зависит? — горько спросила Вероника. — Думаешь, откажись я, папа улыбнется и скажет: «Bueno fortuna»? — Она покачала головой. — Нас очень по-разному воспитали. Я в ситуации между силой и смертью выбираю силу. А ты между жизнью и смертью выбираешь петрушку и реактивный самолет. Только я-то беспокоилась о тебе, делая выбор. А ты? Думал ли обо мне, когда творил все это? Не отвечай. Знаю, что нет. Думал лишь о том, что знаешь, как мне лучше.
— Простите, — сказал я, уныло глядя на черный экран. — Я не должен бы вмешиваться, но разве ты, Вероника, поступала не так же? Решила, что ему будет лучше потерять сестру…
— Ты ведь могла сначала родить мне племянников! — горячо подхватил Джеронимо. — Это и для дома было бы прекрасно. Ведь финал мутации гена предвидится только через два поколения!
— Наверное, вам нужно было просто сесть и от души поговорить, — продолжал я.
— А если Рикардо прав, и между нами нет кровного родства? — не унимался Джеронимо. — Я мог бы стать отцом своих племянников!
— В любом случае, — говорил я, закрыв в ужасе глаза, — Джеронимо дал тебе возможность выбирать. Так отчего бы не воспользоваться ею? Я тебя знаю всего ничего, но даже мне было бы грустно услышать, что ты положила жизнь без остатка на алтарь процветания дома.
— Вот! — Джеронимо поднял палец. — Слушай его! Он говорит мудро!
— Нет, Джеронимо, — сказала Вероника, на которую наши речи не произвели ни малейшего впечатления. — Он просто пытается заговорить нам зубы и отвлечь от очевидного. Что, Николас, мы опять падаем?
Джеронимо резко повернулся к монитору, потом заглянул в прицел и застонал:
— Черт побери, Николас, ты угодил в зыбучие снега!
— Мы угодили, — уточнил я. — И что еще за «зыбучие снега»?
— А что, не видно?
Было, конечно, не видно, но я понял, что задал глупый вопрос. Коли уж транспортер медленно и уныло ползет вниз сквозь снежную толщу по какой-то нескончаемой шахте, то вопрос о зыбучих снегах даже не стоит.
Вероника подошла к нам. На лице у нее блуждала безумная улыбка матушки Мидоус, застывшей с тазом кипящей патоки над братцем Кроликом.
— Словами не передать, как я рада, что связалась с вами, ребята! — сказала она. — И эта возможность выбора… Вы не подумайте, я правда ценю!
Джеронимо принял услышанное за чистую монету, обнял сестру, ткнувшись головой ей в живот. Видит бог, я мог бы поступить так же, и это было бы чертовски мило и романтично. Только в любой, даже самой страшной ситуации должен быть герой, который сделает не то, что хочется, а то, что нужно — пусть даже ценой жизни друзей.
Я пристегнул ремень как раз вовремя — шахта закончилась, и мы полетели куда свободнее.
Глава 21
Будучи тонко-бесчувственной натурой, я всегда очень много читал. Помнится, однажды меня поразил Маркес, начавший свои «Сто лет одиночества» как-то так: «Много лет спустя, перед самым расстрелом, полковник Аурелиано Буэндия припомнит тот далекий день, когда…» Ну и так далее. О, это немедленно возникающее ощущение бренности существования! Величия! Интриги и безысходности! Хотел бы я так же начать если не книгу, так хоть одну из глав своей жизни. Впрочем, отчего бы и нет?