И я рассказал им все. Об умниках и умницах, о повесившейся девушке, о заявлении, которое теперь некому забрать, об армии триффидов Уиндема («Вот видите! — воскликнул Джеронимо. — Даже подсолнухи взбесились без солнца, чего же о людях говорить!») и о том, что выхода отсюда нет, а наша единственная надежда — честь быть удостоенными разбавлять генофонд подземных жителей.
Вероника с невероятной чуткостью пропустила мимо ушей все, кроме того, что меня тревожило.
— Ты не виноват, — сказала она. — Просто стечение обстоятельств.
— Виноват, — сказал я. — В том-то и штука, что виноват. Даже если она обо мне и не думала, затягивая петлю, она все равно сделала так, как я хотел. Каждое мое слово, каждый жест — провокация. А когда собеседник реагирует, я обжираюсь. Поэтому мне комфортно в любой ситуации, лишь бы была еда. Даже сейчас, говоря все это, я жду от тебя — жалости, презрения, ненависти — чего угодно!
Помолчав, я добавил то, чего ни Вероника, ни Джеронимо понять бы не смогли:
— И любая попытка поместить что-то в сердце обернется очередным пиршеством.
Я лег лицом к стене, как до того лежала Вероника, и закрыл глаза. Слышал, как кто-то подошел.
— Мне очень жаль, Николас, — сказал Джеронимо. — Жаль, что втравил тебя в такую историю, жаль, что так вышло с той несчастной…
— Ничего тебе не жаль, — перебил я. — Какой смысл врать мне о своих чувствах?
— Думал, вдруг тебе понравится сосать пустышку.
Повернувшись, я посмотрел на его невозмутимое лицо.
— К тому же, после еды полезно пожевать жвачку.
Наверное, Джеронимо был для меня самой большой загадкой. Подобрать ключик к его чувствам я попросту не мог. Где границы безразличия? Откуда начинается одержимость? Почему, чистя картошку под надзором полоумного Мэтрикса, он плакал, а сейчас, в абсолютно безнадежной ситуации, держится молодцом? А эти его вспышки ненависти к Веронике? Я не я буду, если в них нет искреннего чувства!
Джеронимо вышел на середину камеры, заложив руки за спину.
— Первое, — провозгласил он, глядя в коридор. — Раз уж мы будем вынуждены разбавлять генофонд, вряд ли вам позволят работать сверхурочно. Поэтому если вы все-таки хотите совокупиться и порадовать меня гибридом Ривероса и Альтомирано в качестве племянника, то сейчас самое время. Обещаю не смотреть. Суну голову в унитаз и буду блевать на всем протяжении.
Он подождал минуту и заговорил снова:
— Не слышу лихорадочного шуршания одежды. Ладно. Будем считать, вы еще слишком незрелы для подобных ответственных решений. В таком случае — пункт два повестки дня, и здесь я хочу «единогласно». Раз уж мы лишаемся возможности выполнить нашу великолепную миссию, предлагаю на суде взбесить всех как следует и сдохнуть под ядовитыми фаллосами триффидов!
Все, что я почувствовал — его решимость. И больше ни одной эмоции. Ни страха, ни отчаяния — ничего. Как будто весь Джеронимо состоял из одной идеи — движения к солнцу. И теперь, когда она умирала, спокойно готовился умереть сам.
— Дурак ты маленький, — вздохнула Вероника. — Жил бы себе да жил… Ладно. Согласна на триффидов.
— Еще бы не согласна! — В Джеронимо снова проснулся демон. — Для такой уродливой толстозадой карги, как ты смерть — единственное счастье, а отросток триффида — единств…
Я отвернулся к стене и закрыл уши. Хватит слушать этот бред. Скоро нас уведут на суд, и там еды будет вдосталь, здоровой и вкусной. Так зачем же портить аппетит?
Глава 26
Зала, куда нас привели, подозрительно напоминала ту, где оставался БТР. Только над ней поработали. Между колонн тянулись ряды скамеек, а возле самых рельс возвышались трибуны общим числом три. За самой высокой стоял (или сидел?) седой старец, две пониже занимали русоволосый и черноволосый старцы. Цвета их волос выглядели так ненатурально, что я предположил краску. Видимо, это и был совет старейшин.
Командир вел нас, закованных в наручники, между скамейками, с которых на нас таращились местные жители. Я тоже с любопытством приглядывался к ним. Почти все — в одинаковых серых одеждах, с одинаковыми бледными лицами. Они казались бы неразличимыми, если б не разный цвет волос. Блондин, брюнеты, рыжие, русые, и куча промежуточных оттенков — вот кому бы впору разбавлять генофонд верхних домов.
Многие девушки смотрели на меня явно оценивающе. Встретив один такой взгляд, я с наглым видом подмигнул и выпил поток возмущения, стыда и похоти. Сумасшедший коктейль поднял мне настроение ненадолго. Ровно до тех пор, пока я не заметил вожделеющие взгляды самцов, устремленные на Веронику. И — странное дело! — мой эмоциональный двойник тут совершенно ни при чем. Кажется, мне самому сделалось неприятно. Вероника же шагала, гордо выпрямив спину и подняв голову, не замечая ничего вокруг.