— Я старалась попросить вежливо! — воскликнула девушка, прижав кулаки к груди.
Я поморщился.
— Видишь ли, ты просила, да, но просила без уважения. И речь не о выборе слов, а о том, что уважения нет внутри тебя. Ты посмотрела в зеркало, поправила прическу и прибежала просить об услуге, наградой за которую назначила свое тело. Посчитала, что это — все, о чем я мечтаю. В мыслях ты опустила меня до уровня животного, на инстинктах которого легко сыграть. Так вот, я — не животное. Моим телом управляет разум. И сейчас разум говорит мне, что если ты, пытаясь выбраться из этого дерьма, ведешь себя как шлюха, то, может, все в порядке? Может, ты на своем месте? И стоит ли заводить ребенка ради идиотского эксперимента, русской рулетки: примут — не примут?
Где-то в голове у девушки затрещали и рухнули под моим напором защитные барьеры, а из-за них показалось ее истинное лицо.
— Тоже мне, мальчик-колокольчик, — прошипела девушка, спрыгнув на пол. — Эта твоя сучка тебе и за сто лет не даст. Сдохнешь в триффидах, не познав женщину, как дурак.
— Не сдохну, — улыбнулся я ей, вынимая из кармана пригоршню семечек.
— Что, думаешь протолкаться к выходу? — фыркнула она. — Триффиды убивают мгновенно.
— Мы победим, — объяснил я. — Зови это верой. Слепой верой. Быть может, это — первая робкая эмоция, которую я смог себе позволить.
Я остался в одиночестве. Гордый, мрачный, несломленный, как Чайлд Гарольд. Только плаща недоставало. И — да, я сидел на броневике, щелкая семечки.
Послышались легкие шаги, и я поморщился. Надо сказать командиру, что я не хочу видеть никого. Хотя, с другой стороны, любопытно, что за историю выдаст следующая кандидатка.
Однако чутье меня подвело. К транспортеру, задрав голову, чтобы увидеть меня, и улыбаясь, вышел наш давешний черноволосый защитник. Я махнул ему рукой.
— Слышал ваш разговор, — сказал Черноволосый. — Признаться, думал, вы уступите. Не из-за трогательной истории про младенца, а из желания стать мужчиной.
— Мужчиной? — Я фыркнул, разбросав шелуху. — Знаете, вы случайно задели одну тоненькую струнку в моей душевной организации. Еще будучи ребенком, я пересмотрел огромное количество фильмов из архива. Там было много комедий, где молодые люди изо всех сил пытались «стать мужчинами» тем способом, о котором говорите вы. Все бы ничего, но потом в руки мне попалась книжка о пионерах-героях. Пацаны, которые на войне убивали фашистов, проявляя чудеса отваги. Володя Дубинин, Леня Голиков — те, кого помню. Им, так уж вышло, скорее всего, и поцелуя-то не досталось, не говоря уж о чем-то большем. И вдруг у меня будто сверкнуло в голове: так что же, эти ребята — всего лишь дети, а сытый безмозглый ублюдок, накачавший коктейлями первую попавшуюся самку, будет носить гордое имя мужчины? Что-то крепко не так с этим миром, если он живет по таким стандартам. Так что — нет, я не считаю, что лишился сейчас чего-то важного, кроме чисто физиологического опыта. Один из несомненных плюсов моей психической аномальности — полное отсутствие каких-либо комплексов.
Не знаю, чего это меня сегодня понесло речи толкать. Я даже не пытался накормить двойника, просто говорил и говорил, что в голову шло. Черноволосый, который кивал в такт размеренному ритму моих слов, улыбнулся снова.
— Я в вас не ошибся, — сказал он. — Думаю, не ошибся ни насчет одного из вас. Как бы вы ни старались выглядеть плохими ребятами, внутри вас горят какие-то волшебные искры, которые и помогут вам вернуть миру солнце.
— Вы правда в это верите? — вздохнул я, разгрызая следующую семечку.
— Я просто хочу перед смертью увидеть восходящее солнце, — сказал Черноволосый. — Зовите это верой. Слепой верой. Быть может, это — единственная эмоция, которую я могу себе позволить.
Я усмехнулся, узнав свои слова, но мое расположение к старцу только усилилось. Почувствовав это, он подошел ближе, прислонился плечом к корпусу бронетранспортера.
— Я считаю, что весь мир — огромная паутина, с какой стороны ни посмотри, — заговорил Черноволосый, задумчиво глядя в пустоту. — Та паутина, о которой говорю я — паутина веры. Каждая ее ниточка — чья-то вера. Кто из них прав, господин Риверос? Кто ошибается? История знает случаи, когда рвались самые толстые и надежные нити, а тончайшие, неразличимые глазом, выскальзывали из перепутья и свивались в вожделенный клубок. Иногда вам будет казаться, что вы запутались в этой паутине. Вокруг вас будут стоять люди, затягивая удавку. У вас потемнеет в глазах, и покажется так легко податься навстречу, ослабить это страшное давление, сдаться чужой вере… Но вы не поступите так, господин Риверос. Вы продолжите выпутывать свою нить, на другом конце которой — солнце.