Голова кружилась от слабости, и казалось, что кровать покачивается, как на корабле. Корабль… — Равиль охотно соскользнул в накатывавшие прибоем грезы.
Как невыразимо ласково звучало это небрежное «рыжик» от Ожье — как никогда! Ни до, ни после. Пальцы нежно перебирали спадавшие волнами на плечо мужчины пряди, и юноша затихал под его рукой, почти не дыша, растворяясь без остатка в невесомых касаниях, которые не несли в себе ничего, кроме невинного любования. Никогда не было холодно, наоборот, крепкое большое тело рядом просто обдавало жаром. И ожидаемая по привычке боль — преображалась, выворачивалась наизнанку, становясь: сладкой, сытой, томящейся, манящей обещанием скорого повторения восхитительной игры на струнах, сокрытых в его податливом теле…
Всплывающие перед затуманенным рассудком образы были чересчур яркими для истощенного сознания. Равиль знал, что бредит, но это был слишком заманчивый бред, чтобы желать от него освободиться! И не замечал, что беспомощно кусает губы, в который раз срывая корочки с затянувшихся трещин, а по щекам бегут прозрачные дорожки запоздавших слез: счастлив тот человек, который может вспомнить хотя бы несколько дней безоблачного счастья! Его счастье — было как пасмурное осеннее северное небо…
Потому что досталось обманом. Оно предназначалось другому, дорогому мальчику, которого господину не стыдно взять в свою постель, милому маленькому лисенку, а не клейменой подстилке из портового притона… Дешевке, проворонившей свой единственный шанс изменить судьбу и сколько-нибудь подняться в цене.
Но ведь он старался! Правда, старался. Но так и не заслужил, чтобы сквозь хмарь снова пробился хотя бы один тоненький солнечный лучик… Не заслужил и все.
Равиль заснул снова лишь под утро, когда рассвет уже нехотя вползал в город. Юношу знобило, он метался и прерывисто всхлипывал во сне, безнадежно кутаясь в одеяло и вжимаясь в подушки, не способные ответить на бессознательную мольбу об успокаивающе сильных объятьях.
Позднее пробуждение принесло с собой отчетливое ощущение дежавю: возмущенный голос несомненно принадлежал Августину. Юноша изумленно вскинулся, но тут же сдавленно охнув, упал обратно: возможно, встать он и сможет, чтобы хотя бы оправиться, но вот сидеть и даже лежать навзничь — вряд ли. Спорившие голоса немедленно затихли при звуках возни, и в следующий миг перед Равилем возник сам улыбающийся Густо, подтверждая, что его появление не продолжение бреда.
— Разбудили? — спросил молодой человек, опустив на подоконник прикрытый салфеткой поднос. — Извини, не хотел. Представляешь, эта дубина говорит, что ты болен, а сам битый час любезничал с какой-то девкой!
Возмущение Густо не знало предела.
— Кто? — только и смог выдавить Равиль, абсолютно не понимающий, что происходит. Вечером здесь был Ксавьер, который выпорол его и отымел до потери сознания, а с утра он просыпается в обществе весельчака Августина.
— Да слуга твой, — дернул плечом Густо, непринужденно присаживаясь на краешек кровати, как будто не было ничего более естественного, чем его присутствие, либо настойчивое внимание, которое он проявляет к совершенно чужому и малознакомому парню.
Равиль кивнул и внутренне содрогнулся: само собой, что Ксавьер кого-то к нему приставил, и само собой, что о визите Августина Ташу донесут в мгновение ока, само собой, что Ксавьер опять разозлится… Господи, пожалуйста, только не ремень снова!
— Не нужно было приходить…
— Ну да, не нужно! — скептически хмыкнул Густо, пожав плечами. — Я хотел извиниться за вчерашний вечер. Кантор не имел в виду ничего дурного, просто человек он своеобразный. Не обижайся и не бери в голову, ладно?
— Хорошо…
— Пришел, — между тем продолжал рассказ Густо, — а ты слег. Наверное, промок вчера сильно?
— Просто нездоровится, — тихо отозвался юноша, стараясь держать голову так, чтобы ссадина на губе не бросалась в глаза, и бездумно подергивая манжеты и ворот рубахи.
— Лекарь хоть был? — так же запросто поинтересовался молодой человек.
— Нет!
Вот уж за лекарем Равиль не стал бы посылать даже лежи он при смерти после вечерней «беседы» с Ташем! Представив дотошный осмотр в духе строгого синьора Джероннимо, юноша опять вздрогнул: у него в синяках все руки, на ребрах тоже наверняка что-то осталось, а во что превратились его ноги и зад — страшно даже представить! Еще страшнее представить, что это кто-нибудь увидит…
— Как знаешь, — неодобрительно нахмурился Густо. — Но от завтрака, хоть он и на обед больше смахивает, ты не отвертишься! Я уже все принес.