Это становилось понятно только в том случае, если объявился прямой наследник состояния деда Менахейма, которым Бенцони фактически лишь управлял, хотя и более чем успешно. Как ни страшно было предполагать подобное, но желание избавиться от помехи, чтобы не упустить из своих рук очень большие деньги, было вполне логичным. И за ним следовали не менее логичные выводы, которые в корне противоречили известным фактам: Лейб знал, что Равиль мог остаться в живых, но если речь шла о фанатиках, убивших даже его брата и сестру, которые были не намного старше, то такого произойти не могло, не говоря уж о том, что именно от Лейба и стало известно о гибели всей семьи… А героически защищавший их дядюшка был ранен и тетя Хедва за ним трогательно ухаживала, после чего они тихо поженились.
И хотя даже одного сговора с Ташем было достаточно, Давид не остановился на том, постепенно привлекая на свою сторону других членов семьи, а искать всегда легче, когда знаешь что и где. Не было никакого погрома в то время, которое указал Лейб Бенцони. Он был раньше, и Иафет с семьей благополучно спаслись, решив возвратиться к отцу, и вероятно обратившись за помощью к хорошему другу… И правда «хорошему», если расправившись со старшими детьми, которые могли рассказать о происшедшем, на младшего руку не поднял, лишь убрав с пути препятствие.
А может быть, Дан и Лея тоже тогда остались живы, изведав на себе тяжесть рабского ошейника, как и Равиль…
Молодой человек все же не был уверен что «Поль» и есть тот самый Равиль, — такое совпадение в самом деле больше похоже на чудо, и мало ли на свете похожих людей… И даже имя, которым парень называл себя всю жизнь не являлось для него таким же неоспоримым доказательством, как для Хедвы. И только стоя на пороге и вглядываясь в заострившиеся черты, он почему-то до конца поверил, что этот истерзанный юноша с разбитым обескровленным лицом и бурыми пятнами, проступающими сквозь бинты на руках — его двоюродный брат.
И что вся вылитая на него Ташем и Бенцони грязь — к нему попросту не относится! Потому что теперь, хотя он еще и не знает, но у него есть семья. Он вернулся из долгого плена…
— Что произошло? — повторил Давид свой вопрос, пристально разглядывая сидевшего перед ним мужчину. То, что они с другом приютили брата, не бросив без помощи, было достаточным поводом для доверия.
— Кроме Таша? — мрачно усмехнулся Фейран, однако смешного было мало, а точнее не было совсем, и прежде чем свалившийся на голову родич несчастного парня успел высказать все, что думает по поводу его веселья, прямо сообщил. — Нынче ночью Равиль перерезал себе вены. Причем серьезно, рана не одна и очень большая потеря крови…
— Вы лекарь? — только уточнил Давид.
Фейран озабоченно кивнул, честно продолжив:
— А перед этим его сильно избили.
— Что-то еще? — нейтральным тоном уточнил молодой человек, глядя в пол.
Мужчина запнулся неловко.
— Говорите, я понимаю…
— Сильных разрывов нет, но трещины и воспаление — само собой… Это не самое главное! Сломано 6 ребер и было повреждено легкое. Ушибы внутренних органов, но… хуже, что удары наносились и в голову, ушиб мозга будет точно. Я надеюсь только на то, что беспамятство вызвано шоком от кровопотери, а не скоплением крови под черепными костями… Но даже если это так, — мужчина запнулся, но потом твердо закончил, — он очень плох, а общее запущенное истощение организма не располагает к надеждам.
— Надежда есть всегда, — упрямо возразил Давид.
Фейран промолчал: положение оставалось критическим, но стоит вспомнить, что творил с Айсеном Магнус Фонтейн. Однако его любимый жив и вполне здоров, и для этого мальчика он тоже обязан сделать возможное и невозможное хотя бы потому, что сам когда-то сплавил его куда подальше, сбросив заботу с плеч. Выходит прав был Айсен, когда кричал ему: «такие как мы помирать должны, чтобы человека увидели…»
— Я сделаю все что смогу, — решительно пообещал врач.
— Я далек от врачевания, и если могу помочь, — то только молитвой, — немедленно отозвался Давид, — но знайте, что в средствах можете себя не ограничивать. Все, что нужно, у вас будет!
Тонкие до ломкой хрупкости пальцы, беспомощно лежавшие в красивых ухоженных ладонях женщины, были мертвенно холодны в отличие от пылавшего жаром лба, но дыхание, слабое и прерывистое, все же рвано колебало стянутую бинтами грудь юноши.
— Что же ты тогда ушел так… сразу…
Это был единственный укор ему, который позволила себе Хедва, неусыпным стражем дежуря у постели больного, исступленно твердя его имя, как кликуши свои причитания о мессиях и конце света: моя вина…