Настоящий Ожье все это время тоже был здесь. Заканчивая обыденные заботы, отправив наконец жену в новый дом и потихоньку переводя туда же в Марсель часть дел, подготовив очередной «взнос» в молчание Барнаби Ракушечника и его людей, он возвращался в неприметный домик в предместьях, где другие люди упорно боролись за жизнь переломанного жерновами судьбы юноши. Он действительно просто садился, — там, где даже приходя в себя, Равиль не мог его видеть, — и смотрел, молча принимая свое персональное наказание. Видеть его и знать, что не имеешь права даже немного облегчить его страдания…
Если уж невольно сорвавшееся с губ имя могло причинить столько вреда!
Застыв изваянием из теней, он смотрел, как Хедва ловко кормит больного или обтирает его обессиленное исхудавшее тело, как дежуривший Айсен смачивает губы юноши водой, меняет компресс, сосредоточенный лекарь снимает бинты с изуродованных рук, на которых навсегда вырезана печать человеческого бездушия… Это еще пару дней назад казалось, что нет ничего бессмысленнее и страшнее, чем мир без лисенка и знание, что именно ты стал причиной его смерти, и тем более не мог представить, узнав о спасении юноши, что однажды робко заглянет мысль — лучше бы умер! Тихо отмучился бы, избавившись наконец от боли, которую были не в состоянии вместить ни тело, ни разум!
Можно представить себе что-то более кощунственное, чем пожелать смерти любимому?
На некоторые вопросы — лучше не знать ответа!
Ожье тоже часто вспоминал те дни, когда его «Магдалена» уносила на юг умиравшего мальчика и не отходившего от него ни на минуту врача… Он завидовал им тогда, еще не ведая до дна ту пропасть, которую смогли пережить оба, и тем паче завидуя теперь! Особенно то и дело натыкаясь на неприметные отблески чужого счастья: вот усталый Айсен заснул у камина, привалившись головой к плечу любимого… Многомудрый лекарь сейчас сам безапелляционно отправится в царство Морфея, и бессознательно устраивается поудобнее, уткнувшись своим вечно брезгливым носом в волосы его возлюбленного. Айсен выкладывает в хлебницу ароматные булочки Риты Шапочки, а потом они вдвоем тихо говорят на арабском, что князь Тэнер наверняка уже вне себя, и решил, что они сбежали из Фесса от его строгого ока… Почему-то оба только смеются.
ПОЧЕМУ?!!
Почему они смеются, когда медленно умирает твоя душа и почему они имеют наглость быть счастливыми?! В чем секрет, которого ты так и не сумел найти и потому — сейчас бесполезным ненужным наблюдателем торчишь в углу, когда другие унимают очередной припадок…
Но кажется, — Равиль вздохнул чуть легче! Проклятый Кер говорит, что жар спал! И понимаешь, что счастье — это тихонько, чтобы не потревожить, не дай бог! — коснуться губами иссохших пальцев на плотном узорчатом одеяле.
Можно бесконечно долго описывать каждую бессонную ночь, проведенную Хедвой у постели племянника, что даже Айсену не всегда удавалось убедить ее отдохнуть, пока он сам присмотрит за больным юношей, можно скрупулезно перечислить все средства, которые применял лекарь, в глубине души все более склоняющийся к тому, что ожидать следует самого неутешительного развития событий. Можно удовлетворенно подсчитывать каждое из молчаливых «моя вина» от абсолютно бесполезного сейчас Ожье ле Грие, позлорадствовав над запоздавшими душевными терзаниями… Можно. Но не так уж нужно, а в последнем вовсе нет никакой необходимости!
Достаточно сказать, что наверное, все же существует пресловутая, затасканная всем кому не лень, а кому лень — тем более, вещь, как сила любви, потому что на определенном этапе стало отчетливо заметно, что именно в присутствии еврейки Равилю становится легче. Под обычную колыбельную, которую от века поют матери ее народа своим детям, юноша затихал, забываясь пусть болезненным, но все-таки сном, а не бредовым кошмаром. Именно ей удавалось уловить и удержать слабую искорку сознания, чтобы надеясь, что он все же поверит, снова повторить мальчику, что он нужен, что его любят, за него боятся и плачут о нем… Ну или хотя бы просто накормить жидкой постной болтанкой, которую только и мог сейчас принять его организм.
И именно ей достались его первые осмысленные слова: Равиль едва мог удержать веки открытыми, но увидев подле себя женщину, чье согревающее присутствие ощутил даже в забытьи, прошелестел едва различимо:
— Пожалуйста, не отдавайте меня им больше… не пускайте ИХ, — и всхлипнул, — мне больно…
— Никому не отдам! — истово подтвердила Хедва, успокаивающе поглаживая провалившиеся виски и лоб юноши. — Ты мой мальчик, я теперь всегда буду с тобой и никому не дам пальцем тронуть!!