Черный яростный гнев, рядом с которым всяческие порывы, приписываемые еретикам и ведьмам Святым Трибуналом — бледнели и не выдерживали сравнения, помог женщине сохранить выдержку. Она ласково успокоила юношу, убеждаясь, что он вновь заснул и заснул спокойно, и только после того позволила прорваться наружу когтями рвавшей живую плоть боли. Аккуратно прикрыв за собою дверь, Хедва просто сползла по стене на пол, беззвучно, бессловно содрогаясь одновременно от слез и ярости:
— Мальчик мой… Бедный мой мальчик…
В таком положении ее и нашел Айсен спустя почти час. Разбуженному Фейрану пришлось уже женщину отпаивать своими настойками, обрабатывать искусанные до крови губы, разбитые о доски руки, расцарапанные собственными ногтями.
Впрочем, рано или поздно, срыва следовало ожидать — такое, что творилось с Равилем, не проходит легко ни для кого…
— Что-то произошло? — раздался от входа деревянно неживой голос: вовремя для одной, потому что никуда не девшаяся боль наконец нашла себе достойную мишень, и совсем не вовремя для другого.
Опираясь на подлокотники кресла, в которое ее усадили Фейран с его возлюбленным, Хедва медленно поднялась, испепеляя взглядом ничего не понимающего и постепенно бледнеющего в ожидании худших известий Ожье. Женщина наступала, массивный торговец же пятился от нее, не отрывая взгляд от ее горящих глаз.
— Вы! — наконец выплюнула она. Открывающаяся в другую сторону входная дверь остановила это странное движение, и палец еврейки ткнулся почти в лицо. — К сожалению, я не могу разобрать по камешку каждый дом, где издевались над этим ребенком… Но кое-что сделать могу! Если кто-то из вашей гнилой семейки, а тем более вы — еще раз приблизитесь к моему племяннику ближе, чем на сотню лье — я клянусь, что перегрызу вам глотку собственными зубами!
— Что, дьявол меня разбери, произошло и по какому праву… — рявкнул Грие, глядя поверх нее на не менее ошеломленных Айсена и Фейрана.
Точнее попытался рявкнуть.
— Тихо!! — низким тоном прошипела еврейка, не отрывая от него горящего взгляда. — В доме, кажется, больной! Что до прав — я имею их полный пакет с соответствующими печатями и подписями, а если вам требуются еще объяснения — их исчерпывающим образом дал сам Равиль! Или ваше имя недостаточно часто повторялось в его кошмарах, которые, кстати, ваше же появление и вызвало?!!
Это был выстрел без промаха. Глиняные ноги колосса подломились и на какой-то момент показалось, что Ожье в самом деле сейчас упадет… Но это было обманчивое впечатление, как и большинство всех впечатлений.
— Я прошу, — обратился мужчина все так же поверх головы не отличавшейся высоким ростом Хедвы к лекарю любимого и брату старого друга, — если что-то понадобится… или случится… сообщите мне!! Я буду ждать и никуда не уеду.
У женщины даже дыхание перехватило от злости, и она нанесла последний удар, по прежнему не повышая голоса, от чего он звучал совсем сдавленно:
— По какому праву ВЫ смеете это просить?! Вы Равилю — никто! Вон!!!
И как только за Грие захлопнулись двери, повалилась на пол, разрыдавшись на плече у подскочившего к ней Айсена.
Ожье ле Грие не нужно было задаваться вопросами, когда и почему его более чем успешная жизнь превратилась в бесконечные метания по неразрывному кругу чистилища.
Почему чистилища? Потому что в этой жизни в принципе, грешил он много и со вкусом, не утруждая себя покаянными молитвами, чтобы требовать себе иного воздаяния чем теперь. Однако Ад вроде как подразумевает беспрерывную огненную муку, так что как еще возможно назвать существование, в котором едва успев притерпеться и свыкнуться с болью, когда от сердца откалываются пласты толстого панциря, а следом начинает сходить лоскутами кожа, обнажая нечто, чего раньше в себе не подозревал, — как с резкой вспышкой искр привычная уже боль уходит, чтобы из их пепла фениксом родился новый палач, карающий душу неотвратимым ударом меча правосудия…
Ожье не доводилось прежде замечать за собой склонности к религиозному мистицизму и излишней впечатлительности, однако до определенного момента, он точно так же не мог представить даже сколько оттенков может иметь боль. Оказывается, она может быть едкой, как идущая горлом желчь, чтобы смениться тупой и ноющей, как неудачно сросшаяся кость на сырую погоду. Может стать всплеском пламени, чтобы выжечь все, до чего смогла дотянуться… Гноящейся воспаленной раной, исподволь разъедающей плоть и отравляющей кровь прокаженного, чтобы в какой-то момент обернуться тупым ножом безумного хирурга, кромсающего на живую. Боль неизлечимо больного, который ждет смерти как избавления, но малодушно цепляется за жизнь, не желая смиряться с тем, что ты ничем не отличаешься от прочих, а чудес давно не бывает…