Ложь во спасение не такое уж зло. Если бы можно было что-то придумать и как-то обойти обстоятельства появления этих ран на руках ее мальчика, действительно навсегда стерев из его памяти страдания — она бы не колебалась!
Но увы, найти оправдания, которые могли бы заслонить собой жуткую правду и оградить от нее Равиля хоть как-то — было невозможно.
— Да.
Она ощутила, что Равиль содрогнулся всем телом, но следующий вопрос был еще мучительнее для обоих:
— Почему?
Не сразу найдя в себе силы заговорить, Хедва тяжело поднялась, пересев так, чтобы юноша мог видеть ее не напрягаясь, и вздохнула, ласково беря его руки в свои.
— Тебе было очень плохо… — медленно произнесла женщина, с горечью вглядываясь в требовательно и ожидающе распахнутые навстречу серые глаза. — Очень больно и страшно. Тебя оболгали и обманом убедили во лжи, угрозами заставили отказаться от семьи, заставили поверить, что ты совсем один и нет никого, кто бы тебя любил и помог… Что нечего ждать, и только боль и унижения могут быть впереди.
Равиль напряженно хмурился, пытаясь осознать ее слова, и Хедва не стала искать отговорок, хотя для подробностей о своем прошлом — юноша пока не окреп, да и поправится достаточно еще не скоро.
— Да, — прямо и честно ответила она на невысказанный вопрос, — в твоей жизни было много страданий и горя! Куда больше, чем стоило бы помнить. И никто не вправе упрекнуть тебя в малодушной слабости потому лишь, что это решение в какой-то момент показалось единственно верным, чтобы уйти от мучений! Но я прошу тебя, вспомни и то, что у тебя есть друзья, которые не оставили в беде и спасли: мы не знали где тебя искать, приехали только днем позже и опоздали, если бы не они…
Голос женщины пресекся, но глубоко вздохнув, она справилась с собой, тем более что чувствовала, как ломко подрагивают в ее руках руки юноши, а допускать нового припадка было нельзя.
— Я прошу тебя, — не отпуская от себя, Хедва успокаивающе мягко поглаживала его ладони с тыльной стороны, — чтобы не случилось, — не забывай никогда, что у тебя есть семья! Не только я…
Женщина улыбнулась с тихой печалью.
— Или мой отец, твой дед, рассудок которого, как ни скорбно признавать это, помутился от горя и утрат. Медад, мой дядя, младший брат твоего деда, и его семья, — слава Богу живы и здравствуют. Дети Леваны, моей сестры, вполне благополучны… И все они, все, вплоть до старой няньки, которая пеленала еще твоего отца, — все они ждут твоего возвращения! Ты есть, ты был обретен снова, ты нужен нам — даже когда память вернется, главное помни это и не сомневайся… Никто больше не посмеет причинить тебе зло!!!
Равиль невольно вздрогнул, испуганный прорвавшейся вдруг страстностью женщины и пылом ее слов.
Чутко улавливая его тревогу, Хедва тщетно попыталась сдержать навернувшиеся на глаза слезы.
— Прости, маленький!
Но юноша заворочался беспокойно, дыхание участилось:
— Тетя… — он впервые назвал ее так, и Хедва все-таки заплакала.
— Тише, тише! Прости, что испугала, — она гладила изрезанные под рубашкой руки мальчика, лоб, легонько касаясь кончиками пальцев щеки и беззащитно откинутой шеи. — Да, тебе пришлось много раз сталкиваться с самой омерзительной подлостью, но я ни в чем тебя не обманываю! Сейчас здесь Давид, твой кузен… он очень помог мне, помог доказать твое доброе имя… помогает теперь, пока ты болен… Хочешь его увидеть?
Женщина вглядывалась в него с такой надеждой, что Равиль не осмелился бы протестовать, даже если хотел: отказываться, наверное, было бы совсем не хорошо, после всего того, что тетя для него делала. Беззвучно проговорив несколько раз имя нового родственника, он неуверенно кивнул, соглашаясь, и обреченно проводил взглядом почти выбежавшую за дверь Хедву.
Хотя горячность женщины была вполне понятна и объяснима, в отличие от нее Давид не лучился энтузиазмом, переступая порог комнаты больного юноши, — не из особой щепетильности относительно подробностей его прошлого, а лишь опасаясь чересчур его взволновать и нарушить не так давно стабилизировавшееся состояние.
А возможно, наоборот, убедившись, что рядом есть надежная опора, Равиль сможет справиться с глубоко въевшимся страхом и потянется к жизни? Кто скажет точно! Юноша выглядел так, будто любое неловкое движение способно доломать его, причиняя нестерпимую боль, а от взгляда становилось не по себе — как будто до сих пор он лишь телесно отошел от опасного края, душа же его по-прежнему пребывает за роковой чертой, с сомнением взирая на мир живых.
Равиль напряженно разглядывал медленно приближавшегося к нему молодого мужчину, и на лице юноши явственно читались замешательство и страх. Давид улыбнулся ему с мягкой доброжелательностью, но сдержанно, чтобы не оттолкнуть неискренностью, и присел поодаль, отгоняя в глубину острый укол скорби: во истину суров Господь! Испытывая Иова, он отнял и дом, и состояние, и семью, но у этого мальчика — взял даже сверх того, отнимая свободу, достоинство и честь, и даже возможность распоряжаться собственным телом, а под конец забрав еще здоровье и юность…