С таким клеймом — никаких оправданий не надо. А он и не оправдывается: гордый дикий лис!
Мужчина улыбнулся, удержавшись на этот раз от того, чтобы погладить густые кольца волос невообразимого оттенка: мальчик наверняка неглубоко спит, испугается еще, хотя и не признается никогда…
Однако уже в следующий момент Равиль шевельнулся во сне, и заветная шкатулка упала на пол — юноша мгновенно вскинулся от звука.
К очередному удивлению и восхищению, Равиль открыто и ясно улыбнулся, принимая свое сокровище из подхвативших рук:
— Спасибо…
— Не бойся, не пропадет.
Господи, как же хотелось в этот момент развернуть парнишку к себе его маленькой попкой! Любоваться линией спины и узких бедер, поджарых ягодиц… Гладить, ласкать, языком утешить его нежную дырочку… Наслаждаться видом покрасневшего кольца мускулов, обхватывающих его погружающийся в жаркую глубину член, в то время, как ладонь ощутила бы приятную тяжесть члена любовника… Мальчик мой! Хотелось снова доконать его до счастливого обморока, и самому отправиться благодаря неповторимому рыжему чертенку в неземное путешествие, разделив его с ним на двоих…
Но получается, что Ожье сам загнал себя в ловушку. Равиль по-прежнему зависел от него, да к тому же, уступи он своей слабости, что вышло бы? Две недели бурной страсти с Равилем, чтобы потом объявить о свадьбе… А он ведь гордый, лисеныш! И имеет полное право не принимать таких условий.
Жена… О жене и речи не идет, но перед ней это тоже выглядело бы мерзко: одной рукой вручаешь обручальное кольцо, второй — щупаешь любовника за зад!
Юноша тоже молчал, замешкавшись. Сейчас хотелось опять броситься Ожье на широкую грудь, чтобы прижал к себе так крепко, что кости затрещали бы! А потом, чтобы кинул на простыни и сделал все, что способен придумать, как он один может…
Равиль только плотнее подобрал ноги, пытаясь скрыть не вовремя накатившее возбуждение от близости сильного мужского тела. То-то его покровитель обрадуется — у бордельной клейменой блядины на него встает с завидной регулярностью… Достижение! Да еще после того, каким макаром Равиль тут заявился… Как бы не хотелось — нельзя! Иначе то, в чем он распишется — и названий-то приличных не имеет и будет означать полный крах.
А терять Ожье даже в качестве друга — было бы невыносимо! Друг… Старше, опытнее, сильнее — добрый знающий друг.
Только поцеловать его хочется совсем не по дружески…
— Спи, малыш! Я рядом, — мужчина улыбнулся успокаивающе и поднялся, оставив растерянному Равилю его заветную шкатулку.
Юноша свернулся, прижимая ее к груди, и закрыл глаза, но сон уже больше не шел, в груди что-то давило и дергало, мешая дышать. Равиль давно распрощался с фантазиями и иллюзиями, и дабы потом, в будущем, было легче принять и приспособиться к действительности, безжалостно пресекал в себе всяческие поползновения в сторону надежд и мечтаний. Во всяком случае, старался.
Было бы затруднительно назвать его наивным, и Равиль полностью отдавал себе отчет, что пока, несмотря на все его усилия — а он выкладывался до предела день изо дня — он только приблизился к началу отсчета. На нем больше нет ошейника. Но до сих пор те, кто замечал «мальчика на побегушках», «подай-принеси-сосчитай в столбик», — обращали внимание либо на его внешность, которую Равиль не поминал последними словами только потому, что хорошо понимал — без нее, он не дожил бы до таких лет… Либо оставался другой вариант: те, кто понимающе ухмылялся себе под нос: как же, красивый мальчик и Грие — разгуляй поле!
Равиль уже временами был благодарен своему покровителю за то, что тот пренебрегает попользованной дыркой в общем матраце! По крайней мере, на корабле особо не скроешься, так что команда и ближнее окружение торговца, кажется, к концу совместного плавания перестали смотреть на юношу только как на хозяйскую подстилку.
Не самое большое достижение, но сколько сил было на него положено и сколько еще предстоит! А еще тихонько, исподволь, покалывала сердце настырная мыслишка — может быть именно для того его Ожье и не трогает, дает время встать на ноги… Сказал же, что не бросит.
Если бы Равиль точно знал, что, когда его положение станет чуть прочнее, когда он с чистой совестью сможет сказать, что зависит только от себя, а не висит на чьей-то шее, — Ожье заинтересуется им в другом, прежнем смысле и снова взглянет не только как на подопечного, за которого несет ответственность после своего великодушного порыва! Если бы только юноша мог быть уверенным, что все его старания, в конце концов, перекроют в глазах мужчины прошлое шлюхи — Равиль удвоил бы и утроил бы усилия. Не спал и не ел бы!