— …слышал недавно Кантора, — говорил один, подбирая на гитаре что-то строгое и вместе с тем нежное, задумчивое, — у него новая вещь есть очень интересная. Я не полностью запомнил, но как-то так…
Второй вначале внимательно слушал, затем тоже взял инструмент, понемногу подстраиваясь под мелодию и добавляя ей в звучание красок.
— Нет… не совсем так, ты на тон ниже берешь…
— Здесь бы флейта хорошо подошла…
Ребята были заняты исключительно музыкой, а мелодия была одновременно пробирающей и успокаивающей, и Равиль с облегчением сполз в сторонке на какую-то скамейку, уткнувшись пылающим лбом в прохладную стену. Хоть кому-то есть дело не только до этой чертовой свадьбы…
Он забыл, где находится и чем чреваты песни Прованса, и когда один из музыкантов заметил «а слова такие…» — бежать было уже поздно.
Юноша едва не до крови прикусил задрожавшие губы: да сколько же можно?! Помешались все, что ли, на этой любви, или это он сам сошел с ума! Внезапно Равиль ощутил, что у него болят руки и заставил себя разжать пальцы, но на коже уже наливались багровым глубокие ссадины от ногтей.
Ненавижу… — беспомощно прошептал юноша, сил не было даже на то, чтобы снова спастись бегством от очередной напасти. Он не мог бы объяснить к чему относилось подобное заявление: к нему самому, или даже к мужчине, чья главная вина была в том, что он отнесся как к человеку к тому, кто умеет только быть вещью, и как всякая вещь должен кому-то принадлежать… Или просто ко всем этим песням, каждым новым аккордом распинающим душу, оказавшуюся неожиданно беззащитной.
Что ж, у каждой брони есть свое слабое место! Жаль, что не знал этого раньше, держал бы себя в узде, и может быть еще можно было бы что-то исправить… По крайней мере не было бы так отчаянно и тоскливо. И больно. Очень больно… и никакие убеждения, что у него все равно не было надежды на взаимность — хотя бы внимание в этом плане — от единственно важного человека, не помогали абсолютно.
На его счастье, музыкантов окликнули, и песня оборвалась.
— Эй, парень, чего такой смурной? — бросил юноше один из них проходя мимо и сунул початую бутылку вина. — Выпей, развейся!
Равиль с отвращением взглянул на бутылку в своей руке, скривившись, вдохнул аромат не самого дрянного напитка, и усмехнулся зло — отлично, ему как раз хватит, чтобы напиться вусмерть и отрубиться до самого утра, пока супруги будут наслаждаться объятиями друг друга…
А об этом он точно совершенно зря вспомнил! Каким Ожье может быть в постели кому-кому, а ему известно превосходно, и если уж мужчина мог быть настолько ласковым, нежным, внимательным со случайным мальчишкой, то даже представить трудно, что будет ожидать законную жену, да еще молодую и красивую. Вот и будет у них любовь…
К тому времени, как его обнаружил Ксавьер, Равиль уже уполовинил бутылку прямо из горлышка, методично надираясь до желанной цели — а именно, полного беспамятства. С минуту молодой человек разглядывал открывшуюся картину: зрелище было определенно… волнующим! Кудри растрепались и прилипли ко вспотевшему лбу, глаза блестят, пусть и не по естественной причине, щеки и губы раскраснелись, ворот распахнут, если не порван, и весь вид какой-то помятый… И возбуждающий. Вернее сказать, поэтому возбуждающий!
— Дурная привычка, напиваться в одиночестве, — Таш решительно отобрал выпивку.
Нет, то, что парень выпил, было определенно весьма кстати! Однако выпил тот уже, судя по всему, порядочно, а приводить в чувство перебравшего юнца либо получить в свое распоряжение бессознательное тело, которое на утро ничего даже не вспомнит — в планы никак не входило.
— Что у тебя стряслось? — спросил Ксавьер, присаживаясь напротив и в свою очередь прикладываясь к бутылке.
Не то чтобы ему это было сколько-нибудь интересно, но внимание к его бедам должно расположить мальчика.
— У меня?! — малыш Поль сверкнул на него своими серыми глазищами. — Да что со мной сделается!