Однако… что же успел увидеть Ожье? Хотя, если порассуждать, то судя по тому, что он еще жив и здоров, а Грие так и не вмешался, то видел он немного. Точнее не видел слез и протестов.
Большую удачу трудно представить!
Мужчинам не положено стенать и заламывать руки, особенно тем, которые называются мужчинами настоящими. Ну или на худой конец таковыми считаются. Они обязаны бить морды, и драться до победы за свою территорию или самку, заставляя противника умываться кровавыми слезами. Ага. Это ж инстинкты, они самой матушкой-природой вложены.
Только вот что делать если начистить физиономию лица хочется прежде всего себе? Хотя бы за те пятнадцать минут, на которые выпустил лисенка из поля зрения.
И именно такого, пасмурного, с этой вечной его складочкой меж бровей, раскинувшихся дорогой собольей опушкой… Равиль по-прежнему держал себя в ежовых рукавицах, кто другой и не заметит ничего, но для пристрастного взгляда хорошо знающего его человека, приставшие к мальчишке маски становились прозрачными. Что-то не то последнее время творилось с его рыжиком, и чем дальше, тем сильнее. Юноша был весь словно пережатая пружина, готовая даже не распрямиться, а лопнуть, брызнуть осколками в разные стороны, и сегодня Равиль глянул так, что дрожь пробрала. В темной завесе тумана стыл сосущий дождливый холодок. Чуть ли не с ненавистью взглянул, — и злость там была, и отчаяние, и какая-то уж вовсе загнанная тоска.
А Ожье замотался, забегался, увяз во всей этой возне, грызне, дележке и предвкушении на веселой свадьбе скорых похорон. И бросил его до более подходящих времен, забыл, — малыш имеет полное право думать подобным образом. Он ведь за всеми своими коготками-зубками, и не раз ученой шкуркой — на самом деле нежный мальчик, и на боль, и на ласку отзывчивый, потому и кусается, что первого было в избытке, а к последнему не приучен.
Мужчина полностью отдавал себе отчет в том, что после того, как он снял с Равиля ошейник, он для мальчика пока единственный близкий человек, уже та самая пресловутая опора. Кроме него лисенок и не подпустит никого настолько близко, что говорит на «ты», может откровенно дерзить, веселиться и улыбаться чуть живее, чем привык застывшей отработанной подделкой. Свободно принимает любые прикосновения, не вскидывается в ту же минуту ото сна, почувствовав с собой рядом — лисенок приручен, чего еще надо…
Ведь пойди Ожье дальше, прижми в уголке, вломись в его четкие губки таким же ненасытным поцелуем, как скотина Таш нынче, — рыжее чудо ответит. И с радостью. Потому что Ожье, — чтоб его заносчивых, до гюйса знатных и столь же любвеобильных, нормандских предков какой-нибудь подгулявший эмирский гуль отпер на досуге до адова-бездна-знает-какого-колена, — свет наш ле Грие можно все! Он даже не господин, он царь и Бог, и смотрят на него как на бога, в чьей власти карать и миловать.
Вот уж никогда не мечтал о подобной участи! А чего хотелось?
Любви. Глупо, да?
А его-то самого приперло! И уже в без малого тридцать три года… ну просто возраст Иисуса, дальше некуда! А накрыла вдруг дурманом сладкая отрава. Размяк пройдоха Ожье, впору командовать самому себе «Слабину выбрать!»
Горе ты мое рыжее, ненаглядное… да на тебя бакан впору ставить!
Так ты ж не мель, ты катастрофа… Полная.
Как в тот момент, когда на постылой свадьбе отыскал, чтоб поговорить, наконец… А застал, как его оберегаемый мальчик целует другого. И помоложе, и покраше. Вот так.
Первая брачная ночь? Что за вопрос! Все-таки мужчина как никак, и на здоровье не жалуется в этом смысле… И молодая — чисто статуя в храме, но живая, теплая и на твоем ложе нагой и доступной! У мертвого встанет.
Не хватало чего-то только — и напрягало даже не то, что женщина, а не мальчик, к которым привык… С женщинами Ожье был особенно щедр, радостен, и изобретателен, словно хотел, чтобы убедились в том, что теряют…
Нет, супругу Грие никак не обидел: и девственница она, и не юнна уж, с такими труднее, и устала за торжество. Ему даже удалось увидеть на ее лице отклик. Удовлетворение жены — физическое — он ощутил, и успокоился окончательно относительно ее настроения, почувствовав отзыв.
Не оскорбил и не сломал. Катарина ле Грие улыбнулась ему довольно и чуточку благодарно, прежде чем заснуть. Ожье улыбнулся в ответ — ему всегда везло! С женой, видно особенно! Разве он сможет найти более подходящую ему спутницу.
И завтра же с утра, он все же отыщет лисенка, который убегал от него все эти дни на четырех лапках сломя голову…