Предупреждение Катарины было не способно оставить его равнодушным, но Ожье в нем и не нуждался. Слишком далеко зашло его персональное сумасшествие к упрямому рыжему лисенку!
И не сказать, что самому ему это сильно нравилось… Тем не менее, он послал к чертям и дьяволам свое не маленькое самомнение — вполне заслуженное, к слову сказать, — гордость, восхваленную мужескость, согласно которой представителям сильного пола не положено заботиться о чувствах, тем более о чувствах других, а они должны приходить и брать то, что хочется — лесом всю эту шелуху! Равиль стоит куда большего!
Однако разговор с Ташем оказался хоть долгим, зато бессодержательным. После бесконечных хождений вокруг да около и всяческих обиняков и намеков, Грие наконец позволил себе сорваться. Он знал, что это ошибка, что ситуация не та, когда все можно решить нахрапом и наскоком… Но у самого безграничного терпения и выдержки все же наступает предел! И мало тогда уже не покажется.
— Оставь Поля, не играй! Что тебе нужно от парня!!
Ксавьер даже потупился, удачно изобразив смущение и скрыв злой огонек в глазах.
— А ты сомневаешься в том, что мне может быть нужно? — с ленцой поинтересовался он. — Что может быть нужно от Поля, кроме самого Поля? И кто тебе сказал, что я играю?!
— Тем хуже! — уронил Ожье, меряя взглядом соперника. Последующее предупреждение вырвалось само собой. — Не тронь его. Он еще мальчишка, а навидался всякого… Посмеешь — убью!
Это была совсем не шутка, что поняли оба. И оба не выдали удивления вырвавшемуся признанию. Ксавьер вежливо улыбнулся в серые глаза, искрящиеся от гнева, едва удерживаемого в сколько-нибудь приличных рамках: в своем успехе на любовном фронте он был уверен, а после противнику останется только кусать локти от бессилия.
А Ожье впервые в жизни позавидовал дворянам, даже самые нищие из которых могут себе позволить открыто пускать друг другу кровь за просто так, за фасон воротничка, не говоря уж о более серьезных поводах. Он ушел ни с чем, с чувством надвигающейся непоправимой беды в сердце. Оно не обмануло: Равиль исчез в неизвестном направлении, не взяв с собой ничего, кроме носового платка.
Наверное, впервые в жизни мужчина до конца прочувствовал, что значит терять рассудок от беспокойства. Рыжик Поль вроде бы мелькал с утра на складах и в конторе — Ожье даже это обстоятельство выводило из себя пуще не бывает! Вчера в обморок упал, кровь пускали, а он опять на ногах, из-за своих страхов, — совершенно беспочвенных страхов — снова доводит себя до истощения, физического и нервного. К кровати его привязать что ли, если уж до сих пор не успокоился и не понял, что не вышвырнет его метр Грие ни в коем разе, и попрекать никогда ничем не станет…
Рыжик, дикий его лисеныш! Но и утро не предвещало тревог, ничего необычного в поведении помощника Поля не заметили, пока не появился поблизости Ксавьер… У Ожье челюсти сводило судорогой от одного имени.
Однако он все же сомневался, что даже после вчерашней очередной неудачной попытки объясниться, Равиль просто сбежит даже за-ради исключительно великого чувства. Скорее он бы поверил, что ко внезапному исчезновению юноши приложил руку скользкий красавчик Таш, и отправил людей следить за тем, но все было бесполезно.
У Равиля нет никого, к кому бы он мог еще пойти в этом городе, да и вообще в мире… Мысль о том, что с лисенком могло что-нибудь случиться — мало ли что, сволочь какая в подворотне ножом пырнула за лишнюю монету — сводила с ума. Грие поставил на уши всех, кого мог, даже Филиппа Кера дернул — и удивил последнего до нельзя. Последующие часы, пока его не нашел посыльный от Катарины с известием — впору было записывать в личный кошмар, единственный и хорошо бы неповторимый…
К этому времени, Ожье утратил уже всякое соображение, о контроле речь вести не приходилось тем более. И в отличие от всех остальных, ему — не нужно было объяснять смысл жуткого ожога, с которым так называемый «Поль» вернулся к исходу дня.
Видимо, было что-то такое в его лице, когда Грие ворвался в собственный дом, снося все на своем пути, что слуги просто рассосались по углам, а супруга содрогнулась и побелела, глядя на мужчину, которого она полагала, что знает уже.
Катарина сама не смогла бы сказать, что бросило ее навстречу:
— Опомнись! — молодая женщина повисла на шее мужа неодолимым грузом. — Не тронь… В жару он… Не тронь, не простишь ведь сам…