Но в самый последний момент перед разделяющей их дверью, — решимость внезапно и не спросясь, вдруг оставила его. Равиль застыл, не сделав последнего шага, ясно сознавая, что всякий путь обратно будет потерян для него после заготовленных слов. Тугая пружина внутри сжалась еще сильнее, сердце колотилось в висках… Вполне возможно, что он так и не нашел бы в себе готовности, чтобы войти.
— Да кто там? — короткий рык заставил юношу содрогнуться и вновь расставил все по своим местам.
Ожье зол? Тем лучше! Равиль вошел на окрик, как шагают в пропасть. Едва увидев, кто побеспокоил его, мужчина сорвался с места, видимо опять вспыхивая гневом, и стремительно развернулся к окну, едва не проломив кулаком подоконник и тихо что-то шипя сквозь зубы.
Даже смотреть теперь не хочет! Наверняка подумал, что он собирается кого-нибудь обмануть, завлечь, притворившись невинным ангелом… А разве это не так?..
Равиль не сразу смог справиться с голосом, но все же ему это удалось, и даже довольно твердо юноша произнес:
— Я пришел сказать, что уезжаю…
Он не успел договорить, как мужчина оказался перед ним, обняв лицо ладонями, выговаривая с торопливой нежностью и заглядывая в глаза:
— Прости! Прости, малыш! Что ты такое надумал?! Я никуда тебя не гоню, никогда не брошу… Я дурак! Прости, слышишь?! Погорячился… совсем с ума сошел, когда увидел, что ты с собой сделал… Разве можно так! Зачем?
— Я уезжаю!
Почему же ты не понимаешь?! Равиль почти выкрикнул это, чувствуя, что может постыдно разреветься, как маленький ребенок, которого снова и снова дразнят яркой игрушкой, но так и не дают даже полюбоваться вволю. — Я хочу начать новую жизнь, а не искупать прошлое! Я хочу найти настоящую, свою любовь!!
Ожье резко отстранился, тяжело процедив сквозь зубы:
— Не тем местом ты ее ищешь!
Он продолжал говорить дальше:
— Лисеныш, да что с тобой?! Неужели не видишь, ему же только наиграться с тобой надо! Потрахаться с хорошеньким парнишкой и все, — какая любовь? Это же мерзавец, он тебя попользует — не больше!..
Но юноша уже не слышал ничего, кроме первых его слов:
— Как умею, так и ищу!
Сжигать мосты и хлопать дверьми — привилегия свободных. Раб не может позволить себе нечто подобное, даже если в состоянии вообразить. Но сбегая по ступенькам и стряхивая с ресниц упрямые непрошенные слезы, Равиль не ощущал никакого удовлетворения от своего поступка. Только боль, которая, казалось, наконец-таки разорвала бедное сердце на ошметки, на кровавые брызги, о которых и не скажешь, чем они были задуманы Создателем до того, как человек в очередной раз разрушил самое дорогое.
Что ж, законы любви таковы, что ее нельзя требовать, нельзя выпрашивать и вымаливать — она не жалование и не подаяние. Ее можно лишь ждать, как ждут откровения, надеяться — как на чудо Господне, вопреки всему, что видишь и знаешь. А когда она все же явится случайной скучающей гостьей — остается только смириться и с благодарностью принять даже самые горькие дары…
И Равиль наконец смирился. Принял не умом, а сердцем, что вместе с Ожье ему не быть. Все равно в глубине души ропща уже на другое — к чему ему теперь эта свобода?! Он был бы его наложником, рабом и никогда не заикнулся о большем, — но был бы с НИМ…
А теперь он широким и твердым шагом направлялся к человеку, которого не то что не любит — уже почти ненавидит!
Но не свернул и не вернулся. Наоборот, войдя так же без предупреждения, сказал:
— Я еду с тобой. Сейчас. Как есть.
Даже заветная шкатулка, осталась в доме Грие.
— А с чего ты взял, что мое предложение еще в силе? — такой фразой встретил юношу Ксавьер Таш. — Ничего не перепутал?
У Равиля внезапно все оборвалось внутри, зайдясь одновременно в страхе и облегчении: как же так получилось, что он, привыкший вертеться как белка в колесе, хвататься за все, что плывет в руки, — вдруг сжег все мосты, оставшись в результате ни с чем и нигде! И все же, в глубине души шевельнулось именно облегчение оттого, что с Ксавьером решилось само собой, и теперь нужно устраиваться как-то иначе. Новые любови подождут, ему бы старую как-нибудь пережить!
Круто развернувшись, юноша уже почти вышел, но от обиды желая сквитаться за злосчастный поцелуй и собственные измотанные нервы, не удержался и бросил, вскинув голову хорошо знакомым жестом: