— Да вижу я, что ты всю артель готов заменить! — фыркал мужчина. — Хочешь — развлекайся. А нанимал я тебя переводчиком, если помнишь… Еще поработаешь!
В принципе, он был прав, но что-то все равно задевало. Грие тоже, можно сказать, носился с ним, пытался следить, чтобы его подопечный вовремя ел, отдыхал, не переутомлялся и ругал за излишнее усердие. А потом успокаивал… Тогда — это мнилось Равилю обидным сомнением в его способностях, неверием в его силы и низкой оценкой в целом: он не маленькая конфетная деточка!
…Сейчас, когда казалось бы вот она долгожданная свобода и абсолютное равенство, ничто тебя выше головы прыгать не заставляет, делай что считаешь нужным, — юноша растерялся. Ожье, тем не менее, всегда давал понять, что усилия подопечного замечены и оценены по достоинству, а с Ташем из-за пары слов все вдруг стало выглядеть пустой блажью и мальчишеской придурью!
Он — «развлекается»… А всем этим людям платили и хорошо платили за их работу. У него будет своя, да и пора опомнится: цели превзойти самого себя и произвести на нового патрона неизгладимое впечатление — больше не было. Он ведь решил, что будет играть по-честному, будет просто собой…
Однако оказалось, что выполнить это намерение — куда сложнее, чем вовремя извернуться и подыграть обстоятельствам, либо выпрыгивать из шкуры вон в попытке приблизится к безнадежно недостижимому совершенству — ведь для того чтобы что-то найти, нужно знать что именно ты ищешь.
Какой он, этот Рыжий Поль, который едет сейчас вместе с мужчиной, скорее всего будущим любовником, почти в никуда, в неизвестность для себя, но уже с господином, на которого работает, и от которого опять зависит? — спрашивал себя юноша.
Зависит… Для кого-то мелочь, а для кого — ножом по горлу! Ташу он уже обязан за купленные взамен оставленных вещи, стол и кров. Ожье его тоже долго поил, кормил, одевал, — так Равиль и не умел тогда ничего толкового. Зато потом Грие его сам поставил на жалование как любого из приказчиков и ни одним лишним су не выделил!
Правда, «рыжик» потратил их все — больше некуда было, так и лежали до единой монетки, — на Черного Ги…
Спрятав лицо в ладонях, Равиль четко и ясно означил для себя: Ожье — это прошлое. Возвращаться ему уже некуда. Он сам сжег то из мостов, что было наведено… Он просто привык к особому отношению к себе, а это чревато излишней беспечностью! И если продолжит сравнивать с Грие всех и вся — то точно сойдет с ума!
А никакого смысла уезжать вовсе не было тогда…
Искренне и всем силами, за бесконечные однообразные дни чередованием пыли и постоялых дворов, юноша постарался если не забыть, — забыть такое невозможно, хоть тысячу жизней, как инды проживи, — то хотя бы отодвинуть недавнее пережитое подальше!
Почему нет? Не так давно он скрутил себя в бараний рог и сделал все, чтобы сменить острую яркость Востока на тяжеловесный Запад, так, что теперь походил на провансальца больше, чем тот же Ксавьер, родившийся и выросший под ласковым небом Аквитании. Так неужели он не сможет в который раз совладать с собой и обстоятельствами, чтобы оседлать их?!
…И прекратить наконец мерить по НЕМУ весь существующий мир!!!
Тем более что это бесполезно…
Равиль искренне пытался приучить себя к новой жизни без Ожье ле Грие и, вознаграждаемый за рвение жгучими поцелуями, от которых долго не сходили следы на губах и шее, — едва ли не льнул к своему избраннику: разве это был не его собственный выбор? Разве гнали его сюда из-под палки? Разве этот красивый молодой мужчина может внушить отвращение?
Или он просто одурманен чем-то? Такое бывает, он знает…
Нет! Нет дурмана, и на него не спишешь! Равиль вина зарекся трогать за эти дни, только воду пил из колодцев — почти из одной поилки с лошадьми, но те дурное не тронут!
И плакал, впервые так плакал, говоря себе: ты выбрал…
Выбрал попытаться стать любимым для кого-то, а не оставаться никем для любимого. Он выбрал сам, он поступил правильно… Но словно рука протягивалась и неумолимо рвала из груди сокровенное! Что-то, что оставил далеко позади, переступил не заметив…
Что ж, время и расстояние — проверенное лекарство от сердечных недугов такого рода. Боль успокоилась и улеглась, лишь изредка ноя в груди. С ней вполне можно было существовать, не зацикливаясь целиком и полностью.
— Наконец-то ты перестал изображать из себя воплощение всех скорбей этого мира! — прокомментировал перемены в настроении юноши Ксавьер, когда Равиль впервые заставил себя хотя бы нормально поесть. — И закончил поститься. Успокойся, малыш, непорочность — удел девиц, которых Господь обделил и внешностью, и мозгами! В любом случае это не про тебя, так что не переживай…