Вряд ли когда-нибудь он сможет совсем стереть из памяти как приходилось вначале ползти до общего на всех ведра с водой, долго собирать силы, чтобы только подняться и попытаться напиться, опасаясь, что тебя в любой момент могут оттолкнуть, потому что проторчал там уже битый час, мешая другим, а уверенности, что хватит сил на новую попытку — нет. И так же ползком добираться до отхожей, чтобы не наделать под себя, — не из брезгливости даже, а потому что убирать за тобой тоже никто не будет, и еще вернее, уберут вместе с тобой. И караваны, когда страшно упасть, или трюм, где страшно заснуть слишком глубоко, чтобы не приняли за мертвого или просто заразного… В бараках, у агентов, на рынке — боль и слабость значат, что теряешь даже призрачный шанс, один на тысячу, что повезет, что не отбракуют, что удастся вырвать какую-нибудь поблажку или милость.
И хотя все это юноша надежно оставил далеко позади, в нынешней жизни болезнь ничего хорошего тоже не несла. Она по-прежнему означала, что необходимо преодолевать еще и эту напасть, помимо основных забот, и как не горько было признавать подобное, но независимо от того, с кем и где бы не был Равиль, — реальностью оставалось то обстоятельство, что, по правде, всем оказывалось глубоко наплевать плохо ему или нет.
В таком вопросе трудно испытывать иллюзии, когда не докричишься, чтобы попросить воды, не говоря уж о том, чтобы кто-то готовил микстуры, утирал пот со лба или позаботился о чистой рубашке. Что ж, люди обычно не любят, если на них сваливается лишняя морока, и даже жалость имеет свои границы. По видимому, люди Ксавьера были менее подвержены идеям христианского милосердия и взаимопомощи, чем слуги в доме Грие, а может, сказывалось отсутствие хозяйского догляда.
Ксавьер где-то пропадал, за что Равиль молча, но вполне искренне благодарил бога: по крайней мере, у него есть время отлежаться и немного придти в норму. Как всегда, в минуты слабости хотелось, чтобы кто-нибудь посидел рядом, погладил по головке и подержал за руку… Ведь бывает же так у кого-то! Но от Таша ничего подобного ждать не приходилось, а чтобы сносить придирки и претензии, либо снова устраивать разбирательства — юноша был не в том состоянии.
Интересно, — мелькнула вялая мысль, — а если никого не звать, когда о нем вспомнили бы? Когда почуяли бы трупную вонь?
О, нет! Не стоит думать о людях слишком дурно! Разумеется, забеспокоились бы и раньше, — когда выяснилось бы, что что-то срочное не сделано. Первым, что он услышал от объявившегося наконец любовника, стало презрительное замечание:
— Верно говорят, что у таких как ты полно бабских придурей, — мужчина раздевался, не глядя сбрасывая одежду на кровать, — чуть хвост прижали — уже в постели и при смерти! Я не собираюсь и сольдо платить этому шарлатану!
— Синьор Джеронимо уважаемый человек и великолепный врач, — сухо заметил Равиль.
К этому времени он поправился настолько, что встречал любовника на ногах, лишь кутаясь в плотный теплый халат.
— Не думаю, что тебе придется по вкусу слава необязательного человека, который не платит по счетам.
Стоявший к нему спиной Ксавьр замер, а потом медленно развернулся, смерив юношу тяжелым взглядом прищуренных глаз.
— Малыш, ты часом ничего не забыл? — нехорошо протянул он.
— Вполне возможно! — отмалчиваться и на этот раз у Равиля не получилось бы при всем желании, но его и не было. — Мы довольно давно не виделись!
Он знал, что Таш возвращался домой и раньше, но потом уходил снова, даже не заглянув к нему.
Впрочем, к чему жаловаться, Ожье поступал так же! Кто знает, может быть Ксавьер, в трудах и заботах, ежедневно справлялся о его здоровье… Хотя кого он обманывает, если бы это было так, слуги наверняка проявили бы куда больше рвения, ведь они всегда чувствуют настроение хозяина, выучив его характер. Не говоря уже о кое-чем другом!
— Если бы ты потрудился хотя бы спросить обо мне, не говоря о том, чтобы зайти, то легко убедился бы, что я не притворяюсь! — губы кривились сами собой, как будто желчь разлилась во рту. — Но ты был слишком занят для этого в чужой постели!
Если Равиль ожидал, что Ксавьер смутится или вспылит из-за выдавшего его засоса, багровевшего в распущенном вороте на шее, то ошибся. Мужчина превосходно вышел из неловкого положения, и жестокая пощечина обожгла щеку юноши, заставив пошатнутся.
Ошеломленный внезапным ударом, Равиль удержался на ногах лишь потому, что опирался плечом о стену, и вскрикнул не столько от боли, сколько от потрясения.
— Что ты творишь?! — юноша резко выпрямился.