— Мне больно… — в последний раз шевельнулись губы.
Почему же никто не понимает? Почему это ничего не значит…
Равиль не задал вопроса вслух, но ответ получил сразу. Устроив себе неплохую разрядку Таш успокоился, но не оставил в покое юношу, перейдя к основной, воспитательной части. Рванув мальчишку так, что едва не вывихнул ему плечо, он потащил его к большому зеркалу в гардеробной.
— Ну-ка посмотри сюда, золотко!
Юноша упрямо дернулся в сторону.
— Смотри, проблядь! — рявкнул мужчина, тряхнув его еще и за шею.
Может, и о стекло приложить… — мелькнуло тенью на дне опустевшего сознания. Равиль все же бросил взгляд в зеркало и тут же отвел глаза.
— Смотри хорошенько, твареныш! — его все же ткнули лицом в собственное отражение. — Запомни и не забывай больше, кто ты под всеми тряпками есть: шалава, во все щели выебаная и обконченная… Хорошенько запомни, рыженький, и благодари, что я твоей проходной дыркой не побрезговал!
Таш убрал руки, позволяя юноше тяжело сползти по зеркалу на пол. И по обыкновению утешил:
— Не расстраивайся так, золотко! Мордашка у тебя симпатичная, а задница что надо и закаленная… — мужчина хохотнул, потрепав встрепанные, влажные от пота кудри, замершего у его ног юноши. — А уж про дар к лицедейству я вообще молчу — талант! Ты главное помни, что передо мной рот открывать должен, только чтоб отсосать, если приспичит, и я тебя не обижу…
Довольный собой, Ксавьер поправил одежду, полагая акценты наконец расставленными со всей определенностью и вспомнив об иных делах, требующих его участия, которые пришлось отложить из-за наглого мальчишки. Однако звереныш, похоже задался целю совсем вывести его из себя.
— Золотко? — сипло переспросил Равиль, так не сменив безжизненно неловкой позы. — Тогда чем ты не доволен? Все золото, как известно, с пробой!
От очередной пощечины кровь пошла уже носом, опять закровоточила разбитая губа. Юноша покачнулся, но выпрямился и засмеялся, глядя снизу вверх на любовника, который предпочел стать насильником. Таш занес руку… и в этот раз остановился, не имея никакого желания задерживаться дальше из-за истерики паршивца — перебесится!
— Я вернусь послезавтра, малыш, — холодно бросил он через плечо. — И надеюсь, ты возьмешься за ум и покажешь больше радости по этому поводу!
Дверь за ним захлопнулась с оглушительным стуком.
После его ухода, Равиль еще долго не мог двинуться с места. Сидел, судорожно вцепившись в рубашку, натянутую на колени, тихонько покачиваясь и глядя перед собой пустыми глазами… Чувство было такое, будто он все-таки умер, просто по какой-то нелепой прихоти природы еще продолжает дышать.
А для чего? Как-то никогда об этом не задумывался. Не до того было… Не до смысла жизни, когда можно ее лишиться.
И как ни странно, первым в себя пришло привычное упрямство. Юноша все же поднялся, кое-как доковылял до двери, но распахнув ее, понял, что не может издать ни звука. Не говоря о том, что все слова куда-то разбежались. Сделав несколько шагов, он вцепился уже в перила лестницы и так и стоял, словно забыв, кто он и что, пока не высунулся один из слуг, слышавших ссору, как и то, что гроза удалилась, благополучно миновав их головы.
— Что с вами? — верткий парень направился было по своим надобностям, но разглядев состояние юноши, Бенито не на шутку струхнул.
— Ванна, — Равиль с трудом сфокусировал на нем взгляд и через силу выдавил хриплым шепотом, ухватившись за первую подвернувшую мысль. — Мне нужна ванна…
— Эээ… хорошо, — согласился парень, уже жалея о своем порыве, и моментально отыскивая на кого можно спихнуть заботы. — А пока легли бы вы? За доктором послать?
— Мне просто нужна ванна!!! — выкрикнул Равиль, отталкивая протянутую к нему руку, из-за чего едва не упал.
Усмехаясь про себя, Бенито бездумно поддержал его, заводя в комнату, но юноша вырвался и забился в угол, больше не отвечая на вопросы и изредка вздрагивая от косых взглядов.
Не больно-то надо! — парень отстал от хозяйского любовничка. Того оставили в покое, однако лохань все-таки принесли и воду нагрели, перешептываясь между собой.
Когда наконец все слуги ушли и затихли шаги, Равиль с облегчением стянул с себя испорченную рубаху и сел в ванну, чудом не завалившись и не расшибившись о края. Будто не узнавая, смотрел на свои трясущиеся руки, а потом разрыдался — отчаянно, безнадежно, то затихая, то опять заходясь, по-детски размазывая по щекам слезы, всхлипывая и икая… Так, как не плакал даже на «Магдалене», перед тем как его чудесным образом избавили от ошейника.