— Все хорошо, любимый?
Руки бережно легли на плечи юноши, окутывая теплом присутствия, близости, поддержки и заботы. Грие досталось ровное приветствие и лишь малая толика неприязни во взгляде, — Ожье хмыкнул про себя: злопамятный вы человек, господин лекарь Фейран! Ну да с вами нам детей не крестить, главное, что мальчик радуется. Синие глаза мягко светились, утонув в зеленовато-ореховых.
Не просто радуется! Какими словами удалось бы выразить очевидную и неразрывную связь между этими двумя? Передать едва уловимое бессознательное движение, которым Айсен подался к обнявшему его любимому — не ища защиты, не укрываясь от угрозы или неловкости, только лишь из желания быть еще ближе… Описать, как узкие красивые ладони хирурга лелеют безмятежно покоящиеся в них тонкие пальцы юноши, тихонько поглаживая их подушечками, хотя любовники сейчас даже не смотрят друг на друга, занятые каждый своим разговором. А песня? Как можно слушать ее и сохранить сердце целым?!
Не в голосе крылся секрет. Много на свете было, есть и будет более сильных и красивых голосов, но этот — был голосом души.
Айсен пел, и песня неудержимо тянулась к тому, кто был ее средоточием:
— …Не покидай! Мне без тебя нельзя.
К нему… Единственному и любимому! И опять: глаза у юноши закрыты, его возлюбленный тоже не смотрит. Он стоит в отдалении в полумраке, но видно как плотно сжаты губы мужчины… И видно, что для них сейчас никого здесь нет, только они двое, снова и снова безмолвно признаваясь друг другу — только ты!
Господи, как же ты можешь петь о таком, маленький!
А может быть, именно петь об этом и надо…
И можно было бы сказать, что сказки все, глупые сказки которые придумывают себе глупые люди и рвут затем ими душу. Что не бывает любви, тем более такой, абсолютной. Безграничной, в самом деле заменяющей собой дыхание и кровь в жилах… Но хватает одного взгляда на синеглазого музыканта и его неразговорчивого спокойного спутника, чтобы раз и навсегда понять, что это неправда, что любовь есть. Просто она прошла стороной, дав тебе на себя полюбоваться и ускользнув из небрежных рук.
Ксавьер Таш въехал в Тулузу на следующий день после свадьбы Алана Кера. Катарина как раз была у матери, обсуждая прошедший праздник, в том ключе, что по крайней мере одной из младших сестриц самое время тоже подыскать приличного мужа, пока отец еще в памяти, хоть и не встает. Старик Гримо вряд ли доживет до следующего Рождества, и без того протянул куда дольше, чем все ожидали. Онорине всего 15-ть, и траур не станет помехой, а вот Клеманс уже перестарок почти. В голове ветер, и никого, кроме чахоточно-бледного Ноэля из отцовых приказчиков, покорно сносившего все ее выходки, на горизонте так и не появилось.
Беседа шла живо, но вполне мирно: поглядев, как дочка твердой ручкой ведет собственный дом, Мари Таш заключила, что из этого ее ребенка толк все-таки вышел. Катарина же, разбирая достоинства и недостатки пресловутого Ноэля, подумывала как бы поудобнее выспросить у матери, когда же ждут дорогого кузена.
Выспрашивать не пришлось, кузен явился сам, раньше почти на неделю. А по левую руку от него ехал красиво одетый молодой человек с каштановыми, отливающими в рыжину кудрями и темно-серыми дымчатыми глазами… Мадам Грие ажно дар речи потеряла, когда «лисенок Поль» ничтоже сумняшеся поклонился ей как ни в чем не бывало, будто они расстались вчера за обедом у любимой тетушки! И явно искал возможность что-то спросить.
Да уж, наглость — второе счастье! Видно, нашли они с «братцем» друг друга, а она-то, дура, парня еще жалела… Зная, что связь с Ксавьером ничем хорошим не оканчивается, Катарина действительно жалела юношу, по глупости попавшегося на его уловки, но теперь жалость примолкла. На более внимательный взгляд, рыжик был бледен, вид имел болезненный, зато ничуть не виноватый, и принаряжен — куда там иной моднице!
Молодая женщина пришла в растерянность как рассказать мужу о том, что увидела и стоит ли рассказывать вообще: о приезде Таша он узнает без ее помощи, с другой стороны беглый Поль, разумеется, не был постоянным предметом их разговоров, а уподобиться досужей сплетнице, которой что свадьба, что похороны, — не хотелось.