Катарина пробыла недолго после появления кузена, и ушла в недоумении. По всему выглядело, что парень неплохо устроился — Ксавьер придерживал его рядом с собой, и похоже, ему от лисенка требовалось только одно, а именно украшать собой его персону. Даже несмотря на безумный побег, не похожа была эта возмутительно открытая, вызывающая демонстрация на скромного помощника Поля, да и Грие в свое время на подобное условие не повелся бы, и в своем доме не потерпел… Так может быть все просто? Осла манят морковкой, а собаку костью, в монастыре нужно молиться, а в кабаке — пить да веселиться! И мальчишку не стоит винить, что он исполняет то, что ждет от него очередной покровитель… Неприязнь, пока еще подспудная, окончательно сменила жалость.
Она бы совсем выкинула из головы красавчика Поля — что ей за дело до кузеновых любовников, — но чересчур близко к сердцу принял тогда Ожье его исчезновение, а бегство тем более, чтобы эта история тихо закончилась сейчас! Катарина была уверена, что что-то обязательно произойдет, причем что-то скверное, и дождалась быстрее, чем могла бы: каким-то образом вывернувшись от своего патрона, Поль догнал ее у самых ворот.
— Мадам Грие! Подождите…
Молодая женщина обернулась, и юноша запнулся, опустив глаза, явно не решаясь начать. Наконец он все же произнес еле слышно и торопливо:
— Мадам, извините, что беспокою вас, но мне нужно как можно быстрее встретиться с мэтром Грие!
Катарина выгнула бровь, усилием воли оторвав взгляд от его красноречиво припухших губ:
— Вы запамятовали, где располагается наш дом?
— Нет, — голос совсем упал, юноша мучительно побледнел, — но… это будет неудобно…
— Неудобно? — холодно переспросила Катарина и невозмутимо добила. — Вы правы, молодой человек, ваше появление будет не слишком уместным.
Как ни странно, ее слова оказали совершенно обратный эффект. Юноша выпрямился, впервые прямо взглянув ей в глаза, и твердо сказал:
— Я уверен, что это очень важно, мадам!
— Что ж, если вам так необходимо, переговорить с моим мужем, и вы считаете, что в домашней обстановке делать это неудобно, полагаю вы так же прекрасно помните, где находится его контора. А теперь, прошу прощения, но я спешу!
Юный Поль спокойно кивнул, видимо не задетый резкой отповедью, и шагнул с дороги, оставив женщину в еще большем удивлении.
— Разве я тебя отпускал? — жесткая рука сгребла волосы, с силой отдергивая опущенную голову назад.
Даже не пытаясь удержаться, Равиль рухнул на пол с табурета, на котором сидел, уткнувшись лбом в сплетенные на подоконнике руки.
Волосы Ксавьер так и не выпустил…
— Нет, — равнодушно отозвался юноша, глядя в сторону.
Пощечина: ответ был верным, но это не имело значения в игре, которая так забавляла его нового хозяина.
И Таш всегда сначала бил по лицу. Не так, как в первый раз, когда синяки сходили неделю, а аккуратно и точно — только боль и вечно разбитые губы. Иногда носом шла кровь, но это случалось редко, ведь на утро нужно было отправляться в дорогу, а полуобморочное состояние игрушки мужчину не устраивало.
— Тогда, быть может, я что-то просил передать моей очаровательной кузине или ее мычащим на лугу подружкам? — вкрадчиво продолжил допрос Ксавьер.
— Нет… — когда собственная жизнь и борьба за нее потеряла смысл?
Настоящий ливень из презрения, который обрушила на него достойная супруга Ожье ле Грие, Равиля не тронул: он знал, что не заслужил ничего иного…
В самом начале, несколько раз он пытался сбежать: один раз истерично, сразу по выезде из города. Наивно надеясь на то, что теперь, когда все получили от него, что хотели, когда его существование больше не позорит семью и не угрожает по-прежнему любимому человеку и уже его семье — он может позволить себе хотя бы такую роскошь, как спокойно умереть с голоду в какой-нибудь канаве… Его догнали быстро. Довезли до постоялого двора, где Ксавьер запер дверь, скрутил верещавшего, отбивающегося лисенка, заткнул ему рот и отходил ремнем так, что им пришлось задержаться на три дня. Трахаться это не помешало.
Равиль встал, как вставал всегда. И подготовился более тщательно, снова сбежав в первом же попавшемся по пути городишке… Появление Ксавьера в местной разновидности тюрьмы было как повторяющийся кошмар, а последнее, что он запомнил, — как разгневанный хозяин хлещет его по лицу вырванным в Венеции признанием во всех существующих грехах и преступлениях, ласково объясняя очевидное.