…Что просто сдохнуть ему никто не даст, что он лично позаботится, чтобы неблагодарную шлюху отымели так, что даже казнь показалась бы милостью Господней… Что не меньше, чем у благородных, а то и больше, — в торговой среде значит репутация. И опять таки лично он позаботится о том, чтобы даже дети Ожье через 20 лет не могли выйти из дома, а признание вора и грязной бляди, получившего по заслугам, — ему в том неоценимо поможет… Больше Равиль не сбегал и не сопротивлялся.
Но на самом деле сломался он куда раньше — в пресловутой «блошнице», когда понял, что единственное, на что годится, и единственное, что способен сделать для дорогого человека — это молчать и раздвигать ноги перед очередной сволочью в людском облике.
И исступленное «никогда», «ни за что» — канули в небытие…
Лишний раз подтверждая правоту Таша: блядь! Обретенные принципы продержались меньше ночи.
Он крепился как мог, уговаривая себя, что выдержит, и испугавшись даже не смерти, не коменданта, не клейма, — а того, что если не согласится и не отрежет единственную ниточку, Ксавьер воспользуется уже горем Хедвы, все равно добившись в Тулузе обвинения Ожье.
А потом оказалось, что его существование в купе с письменным раскаянием так или иначе способно навредить, и надо было умереть еще тогда, сразу, а теперь уже поздно…
С того дня Равиль оставался запредельно спокоен, чтобы не происходило, и больше не спорил со своим хозяином. Да, он грязная бордельная шлюха, он не заслужил ничего хорошего, если бы он не имел наглости об этом забыть — над Ожье сейчас не висела бы угроза!
И поэтому он обязан попробовать что-то исправить, хотя бы предупредить, даже если для того, чтобы его выслушали, придется целовать пыль под ногами любимого и терпеть все остальное! Равиль не сопротивлялся, когда уставший от собственных ругательств и издевок, мужчина грубо бросил его на кровать. Не сопротивлялся, когда дернуло ноги, и член втиснулся внутрь. Не сопротивлялся, пока ему остервенело рвало проход… И закрыв глаза, юноша убеждал себя, что это всего лишь кошмар, их у него было много. Что он проснется в каюте и рядом будет Ожье, который поцелует своего рыжего лисенка крепко, властно и нежно, погладит волосы, посадит к себе на колени, баюкая в могучих и ласковых руках…
Равиля здесь не было. Как Ксавьер ушел, он даже не заметил, провалившись в муторное забытье, заменявшее сон, и не заботясь о том, что подумают о нем домочадцы Ташей.
Вставать не хотелось. Равиль глубже зарылся в измятую постель, натянув одеяло на голову, и усмехнулся себе: одеяло его не спрячет и не защитит. Ни от чего.
К тому же подушка отвратительно пахла сыростью и пылью, влажные от пота простыни липли к телу, а в промежности и меж ягодиц стянуло от засохшей спермы… юношу передернуло от омерзения.
Он все-таки вздернул себя на ноги, намочив полотенце в стоявшем на окне кувшине с водой, утер лицо от испарины и помешкав немного, сбросил с себя рубашку, обтеревшись уже целиком. Вздрагивающие губы кривила усмешка, больше похожая на гримасу боли — вряд ли в доме Ташей ему будут готовить горячую ванну, чтобы игрушка могла смыть с себя кончу хозяина, но чистым хотелось быть невыразимо. Хотя бы в таком простом смысле…
Тем более перед встречей с Ожье. Юноша пошатнулся обессилено и замер, опираясь на стену и уткнувшись в нее лбом — он выдержит. Он смог отказаться даже не от семьи, а от самой надежды на то, что она могла бы быть, что у него тоже могли бы появиться близкие люди, для которых он бы что-то значил, кроме обузы, и разумеется он сможет сегодня пережить холодное презрение из глаз цвета стали… Он его заслужил.
Он — как та тварь, которая всегда найдет грязь и нечистоты, чтобы в них вляпаться! — мысленная пощечина была не менее увесистой, чем те, которыми любил награждать его Ксавьер и превосходно помогла собраться с духом. Юноша не сомневался, для чего Таш вздумал тащить его на помпезное торжество в ратуше: фантазия его любовника и хозяина в изобретении новых способов поглумиться не знала границ. Упрямо не желая доставлять ублюдочной мрази еще одно удовольствие, Равиль лишь молчал в ответ, стиснув зубы, и надеялся, что однажды эта забава все-таки надоест Ксавьеру и мужчина потеряет к нему интерес — юноша давно понял, что его сопротивление только сильнее заводит «господина».
Равиль собирался так тщательно, как никогда, пытаясь придать себе хоть отдаленно приличный вид из того, что было ему оставлено для прикрытия срама. Конечно, это все же не ошейник, и было глупо и наивно, думать, что если он будет хотя бы выглядеть достойно, — что-то изменится… Что вдруг появится волшебная фея, одним взмахом радужных крылышек отменив всю его проклятую жизнь!