В современном обществе человек пользуется телефоном, радиоприемником, телевизором, автомашиной, кинематографом и многими другими достижениями науки и техники, имея весьма смутное представление о тех закономерностях, на основе которых действуют эти вещи. Индивидуум удовлетворяется тем, что знает их назначение, умеет извлекать из них пользу и удовольствие, знает, куда необходимо обращаться в случае их повреждения. И, конечно, невозможно и, более того, незачем человеку понимать все то, что становится ему известным и что, по-видимому, понятно другим, например, ученым – физикам, механикам, электротехникам, радиотехникам и т.д. Но и специалисты именно в силу разделения труда, необходимого для специализации, имеют достаточно смутное представление о тех достижениях науки и техники, которыми они пользуются, если эти достижения не связаны более или менее непосредственно с их специальностью. Значит, и в этом случае противоположность обыденного и научного сознания не абсолютна. Не существует людей, которые были бы носителями одного лишь научного сознания, а в наши дни, пожалуй, нет и таких людей, которые являлись бы носителями одного лишь обыденного сознания. Обе эти формы человеческого сознания неотделимы друг от друга.
Таким образом, определяющим в марксистском понимании обыденного сознания является признание многообразия отношений человека к объективной действительности – природной и социальной. Как активное существо, которое открывает бесконечность универсума, познает его законы, овладевает ими, создает «вторую природу» и благодаря этому творит самого себя, человек формирует и развивает свое научное сознание. Но как существо, лишь ориентирующееся в ближайшей окружающей его среде и приспосабливающееся к ней, следуя уже проторенными путями, человек – носитель обыденного сознания, в котором самым причудливым, противоречивым образом сочетаются рассудок и предрассудок, действительные знания и иллюзии.
Спекулятивно-идеалистическая критика обыденного сознания отражает тот несомненный факт, что обыденное сознание, в той мере, в какой оно остается на почве повседневного человеческого опыта, враждебно идеализму. Идеалист не может рассчитывать на поддержку общечеловеческого эмпирического сознания, когда он утверждает, что мышление есть субстанция вещей, явления природы – воплощение слепой, иррациональной мировой воли и т.п. Но, игнорируя многообразие обыденного сознания, он не замечает того, что в нем содержатся не только реалистические, но и иррациональные представления. Поэтому в обыденном сознании обнаруживаются (как об этом свидетельствует античная философия, сложившаяся до возникновения науки и истолковывавшая по преимуществу данные обыденного сознания) прототипы как материалистического, так и идеалистического воззрений на мир. В этом смысле не только материализм, но и идеализм опирается на обыденное сознание; не только идеализм, но и материализм полемизирует с ним. Материализм опирается на наивный реализм обыденного сознания, а идеализм – на его наивные иррационалистические, односторонние, субъективистские представления. Материализм критикует обыденное сознание слева, идеализм – справа. Материализм полемизирует с предрассудком обыденного сознания; обычно (но далеко не всегда) предметом идеалистической критики становится здравый рассудок. Классическим образчиком идеалистической критики здравого смысла могут быть рассуждения Тертулиана о том, что религиозная вера не должна страшиться абсурда, который неприемлем для здравого рассудка. Однако история христианства и связанных с ним философских учений убедительно показывает, что христианская теология и поддерживающие ее идеалистические течения пытаются достичь своей цели как путем критики здравого рассудка (протестантизм, неоортодоксия), так и посредством апелляции к обыденному здравомыслию (католицизм, неотомизм).
Фома Аквинский, провозгласивший тезис о гармонии религии и разума, пытался, в сущности, доказать, что здравый рассудок, исходя из повседневно наблюдаемых фактов, логически необходимо приходит к выводу о существовании бога. Так, обыденное наблюдение констатирует, что тело движется потому, что ему было сообщено движение. Отсюда, как полагал Фома, здравый рассудок логически заключает, что движимое невозможно без движущего. Но если движущее само находится в движении, то и оно оказывается движимым, то есть требующим двигателя. Этот ряд не может быть бесконечным, так как в этом случае никакое движение не имело бы начала во времени; следовательно, должно быть нечто движущее, но покоящееся, то есть первая причина.