Не существует такого формального признака, который позволил бы принципиально отграничить псевдопроблему от ложно сформулированной проблемы: лишь действительное развитие познания и специальное исследование может дать конкретный ответ относительно каждой отдельной проблемы, псевдопроблемы или ложно поставленной проблемы. Следует согласиться с утверждением Ж. Пиаже, что «ничто не позволяет окончательно определить проблему как научную или метафизическую» (J. Piaget. Sagesse et illusions de la philosophie. Paris, 1965, p. 60). Априорное противопоставление научных и философских проблем, несомненно, ограничивает возможности науки и философии в решении вопросов, которые неправильно формулируются вследствие недостатка информации или других исторически обусловленных причин. Мы, следовательно, не вправе с порога отвергать проблемы, поставленные идеализмом, лишь потому, что они неизбежно мистифицируются: необходимо расшифровывать эти проблемы. К этому в немалой мере, вопреки вульгарной критике идеализма, сводятся задачи научного исследования идеалистической философии.
Метафизическое противопоставление философских проблем научным столь же несостоятельно, как и игнорирование качественного различия между ними. В философии речь идет не просто о тех или иных истинах, но и о природе истины вообще, не только о наиболее общих законах всего существующего, но и о понятии закона как такового. Что такое истина? Что такое знание? Что такое закон? Что такое материя? Что такое человек? Что такое мир? Сама форма этих вопросов отлична от вопросов, которые обычно встают перед физиком, химиком и другими представителями частных наук.
Философию, далее, интересует вопрос «почему?». Разумеется, этот вопрос вопреки утверждениям позитивистов не чужд и специальным наукам. Наука, указывает М.В. Келдыш, «еще очень мало сделала для выяснения таких грандиозных проблем, как зарождение жизни на Земле, как основы организации живой материи; мы не знаем, как появилась живая материя и почему было неизбежно то развитие, которое она получила» (см. «Коммунист», 1966, № 17, стр. 31). Однако в философии вопрос «почему?» занимает, по нашему мнению, несравненно больше места, чем в любой специальной области знания. Иное дело, что понадобились тысячелетия, чтобы философия осознала значительность этого вопроса.
Смысл вопроса «почему?» становится особенно очевидным, когда мы рассматриваем явления общественной жизни. Общественно-исторический процесс в отличие от природного есть результат совокупной деятельности людей. В этой области игнорирование вопроса «почему?» становится отказом от критического анализа и оценки социальных явлений. Это не значит, конечно, что самой постановкой этого вопроса философ застраховывает себя от некритического отношения к общественным отношениям: существенна не только форма вопроса, но и включаемое в него содержание, не говоря уже о содержании ответа. Так, например, говоря о частной собственности, философ именно потому, что он философ, не может уйти (и обычно не уходит) от вопроса: почему она существует? Но если он не расчленяет, не конкретизирует этого вопроса и просто утверждает, что частная собственность существует потому, что такова человеческая природа, то он ничем не отличается от буржуазного экономиста-апологета. Но представим себе философа, который расчленяет, осмысливает, конкретизирует саму постановку вопроса: тождественна ли частная собственность и присвоение человеком вещества природы вообще? Чем отличается собственность на средства производства от собственности на другие вещи? Существовали ли в истории иные формы собственности, или понятия «частная собственность» и «собственность вообще» тождественны? Является ли природа человека неизменной? Нетрудно понять, что такая постановка вопроса «почему?» выявляет многообразие его возможного содержания. Не следует, однако, думать, что правильная постановка вопроса зависит лишь от желания мыслителя: она предполагает как определенный уровень познания, так и некоторые социальные предпосылки.