Таким образом, уже с первого дня конгресса стало очевидно, что буржуазные философы превращают кризис культуры в глобальный феномен, равно относящийся ко всем социальным системам, как бы ни отличались они друг от друга. Они рассуждали о кризисе культуры вообще, отвлекаясь от социально-экономических условий культурного процесса. При этом на первый план выдвигалась научно-техническая революция, характеризуемая как не поддающаяся социальному контролю «экспансия техники». И это понятно, поскольку громадные достижения науки и техники, хотя и умножают сверхприбыли капиталистов, катастрофически обостряют основные, антагонистические противоречия капиталистической системы. Отсюда и страх перед будущим, ностальгическое влечение к прошлому, возрождение которого представляется идеологически близоруким неоконсерваторам панацеей от всех социальных бедствий. Современная научно-техническая революция с впечатляющей очевидностью подтверждает марксистско-ленинское учение о решающей роли производительных сил в развитии общества. Между тем некоторые из буржуазных участников конгресса пытались представить материалистическое понимание кризиса культуры как эмпирическое, не затрагивающее глубинной сущности этой якобы общечеловеческой трагедии. Однако альтернативой исторического материализма может быть лишь идеалистическое понимание истории, которое в наше время независимо от субъективного гуманистического умонастроения философа не выходит за границы буржуазного вúдения мира. Этот тезис мы и хотим конкретизировать путем анализа некоторых вызвавших оживленную дискуссию докладов на пленарных заседаниях конгресса.
Э. Левинá (E. Lévinas – Франция), выступивший на первом пленарном заседании, характеризовал культуру как сущностное выражение человеческого, специфически человеческого, осмысленного бытия. «Человек делает мир своим жилищем, в котором бытие обретает смысл. Вопрос о культуре есть, следовательно, вопрос о значении этого смысла, о том, что означает человеческое пребывание в мире, в чем значение человечности человека?» Эта несколько риторическая характеристика культуры не помешала, впрочем, Левинá поставить вполне конкретный вопрос об антагонистических противоречиях, присущих историческому развитию культуры. Если культура есть коренное отличие человека от животного (в особенности от хищного животного), если она представляет собой драгоценное послание каждого поколения своим преемникам, то чем объясняется наличие в культуре звериного, бесчеловеческого начала? Ведь гитлеровские лагери смерти не были исторической случайностью. Варварство, вандализм были, увы, присущи и предшествующим эпохам. Пытаясь ответить на вопрос о причинах бесчеловечности в культуре, о превращении культуры в свое собственное отрицание, Левинá, как это и свойственно буржуазным философам, вместо того чтобы заняться анализом классово-антагонистических отношений эксплуатации, господства человека над человеком, совершенно абстрагировался от этих фактов. Эти «грубые» факты, о которых он не может не знать, представлялись ему, по-видимому, неуместными в рамках философского анализа культуры. Источником «радикального зла», внутренне присущего, по убеждению Левинá, всей культуре, является-де человеческая природа, человеческое Я, личность человека, по отношению к которой все другое – природа, общество, люди – является чуждой реальностью и постоянной угрозой. Рая нет, сказал как-то Ж.П. Сартр, но зато существует ад: это другие люди. Такова, в сущности, и точка зрения Левинá. Социальная общность, социальные качества индивидов представляются ему их внешними характеристиками, которые противостоят внутреннему человеческому Я. Различие между личностью и обществом Левинá возводит в абсолютную противоположность, которая-де становится очевидной, коль скоро мы отвлекаемся от внешнего мира и всего «внешнего», внушенного человеческому индивиду воспитанием, образованием, повседневным опытом. Тогда-то и обнаруживается, утверждает Левинá, что реальная жизненная ситуация каждого человеческого индивида – постоянное отчуждение, ибо «другое другого человека, другое других» – абсолютная противоположность идентичности моей самости, моего Я. Это и есть, по словам Левинá, «варварство бытия, начало которого образует его радикальная внеположность, потусторонность, так же как и отчужденность другого человека. Это внешнее более внешне, чем любая пространственная отдаленность».