Правда, неотомисты, как и их первоучитель Фома Аквинский, возведенный католической церковью в «святые», не отваживаются утверждать, что все христианские догматы логически доказуемы. Троичность бога, сотворение мира из ничего, догмат пресуществления и некоторые другие догматы считаются рационально недоказуемыми вследствие слабости человеческого разума, которому поэтому остается лишь одно: смирившись перед божественным разумом, защищать в меру своих слабых сил эти сверхразумные истины. Что же касается основного догмата христианства – признания существования бога, – то здесь неотомисты реставрируют физико-телеологическое «доказательство», рекомендованное «святым» Фомой, как единственно возможное и безусловно истинное. Это «доказательство» основано на совершенно априорной предпосылке о безусловной необходимости первой причины (то есть, по существу, начала мира во времени), на теологическом представлении о природных процессах, которое неизбежно ведет к допущению божественного предустановления, божественного разума и, следовательно, существования бога.
Даже среди католических философов, не примыкающих к неотомизму, но также стремящихся обосновать основы христианства, физико-телеологическое доказательство бытия божьего не пользуется признанием, поскольку оно представляет собой типичный пример схоластического рассуждения, в котором в качестве вывода преподносится то, что уже фигурировало, хотя и в неясной форме, в качестве предпосылки. Тем не менее неотомистские теоретики не только не думают отказаться от этого средневекового аргумента, но всячески гальванизируют его путем идеалистической фальсификации современного естествознания.
Теория расширяющейся Вселенной, принцип энтропии, существование невещественной формы материи, пресловутая концепция «аннигиляции» материи, обнаружение определенных порядков в расположении молекул и атомов, трудности на путях синтеза живого белка – все это и многое другое используется для того, чтобы подкрепить и оправдать теологический идеализм Фомы Аквинского в его современном, неотомистском варианте.
В некоторых случаях неотомисты в своем стремлении примирить разум и религию встают на позиции, приближающиеся к модернизму в истолковании христианских догматов. Так, например, авторы сборника «Бог, человек, универсум» развивают родственную деизму концепцию мира, допускают, что Вселенная существует много миллиардов лет, что живое возникло из неживого и даже тело человека (в отличие от его души) произошло более или менее естественным путем, то есть без явного нарушения законов природы, поскольку и они-де установлены богом.
В этом сборнике библейские чудеса истолковываются как символическое, эпическое повествование, а сотворение Евы из ребра Адама – как символическое сновидение последнего. Само собой разумеется, что эта уступка научному мировоззрению не является действительным отходом от религиозного взгляда на мир. Это просто попытка включить в теологически переработанном виде в религиозное мировоззрение некоторые азбучные истины современной науки. Нельзя же в наше время утверждать, что бог сотворил мир в шесть дней, если пытаешься доказать, что существует гармония между наукой и религией.
Неотомисты не ограничиваются логическим «доказательством» бытия бога, заимствованным из средневековой схоластики. Они усиленно также разрабатывают «доказательство» существования бессмертной души. Так, Ж. Маритен утверждает, что человеку присуще «естественное, инстинктивное сознание своего бессмертия», которое проистекает не из субъективной уверенности, могущей заблуждаться, а из «онтологической структуры», имманентно свойственной духу, как таковому. Подвергая схоластическому анализу эту «онтологическую структуру» духа, Маритен выдвигает следующие положения: «Объект человеческого ума имматериален так же, как и он сам» (J. Maritain. «De Bergson à Thomas d’Aquin». Paris, 1947, p. 168); «акты человеческого интеллекта также имматериальны», что-де следует из аксиоматически ясного положения, согласно которому «способность обладает такой же природой, как и ее акты» (там же). Из всего этого, по мнению Маритена, якобы с необходимостью вытекает следующее заключение: «Поскольку интеллектуальная способность имматериальна, ее первоначальный, субстанциональный корень, субстанция, от которой она происходит и которая действует согласно своей природе, также имматериальна» (там же, p. 169).