Р. Аарон начал с утверждения, что социология «должна сделать попытку дать себе отчет относительно своего собственного существования со времени своего возникновения». Необходима, по мнению Арона, новая социологическая дисциплина – «социология социологии», то есть научное исследование последней как исторически обусловленного духовного явления. Пытаясь вскрыть исторические корни современных направлений социологии, Арон указывал на О. Конта, К. Маркса, М. Вебера. Однако, не вдаваясь в анализ вопроса о предшественниках современной социологии, Р. Арон утверждал, что характер социологии в той или иной стране может быть объяснен лишь в связи с ее «социальным контекстом». Но эта, казалось бы, правильная, хотя и весьма расплывчато сформулированная мысль о зависимости социологии от социальной среды извращалась Р. Ароном в духе абсолютного релятивизма и фактического отрицания объективно-научного содержания социологической науки. Социология, утверждал Арон, представляет собой «ложное сознание», поскольку она выполняет определенный социальный заказ и защищает определенный общественный строй. При этом Арон не остановился даже перед выпадами против советского общественного строя и советской общественной науки, объявив, что последняя является якобы идеологией «тоталитаризма». Что же касается американской социологии, то последняя выдавалась Ароном за идеологию «демократии», с чем, по его мнению, связан ее по преимуществу эмпирический характер. Р. Арон, по существу, ничего не сказал об ограниченности эмпирической социологии. Агностическое отречение от изучения объективных закономерностей общественного развития изображалось им как необходимое выражение демократии, свободы исследования и т.п. Р. Арон также умалчивал о том, что речь идет не о свободе вообще, а о буржуазной демократии. При этом социалистическое отрицание буржуазной демократии выдавалось за отрицание всякой демократии вообще. Советская социология изображалась докладчиком как якобы чуждая конкретному исследованию фактов и занимающаяся изучением ни к чему-де не нужных и чуть ли не мифических всеобщих законов, а также предвидением будущего, которое, по мнению Р. Арона, является не более как обещанием «счастливого конца».
Основной вывод, к которому приводил доклад Р. Арона, сводился к следующему: поскольку социология любой страны «связана с социальным контекстом», постольку нет и не может быть взаимопонимания и научного сотрудничества между социологами различных стран, в особенности же между социологами социалистического и капиталистического лагерей.
При всей своей явной антимарксистской направленности доклад Р. Арона был примечателен в том отношения, что в центре его оказался вопрос о марксистско-ленинской, советской социологии и ее противоположности буржуазной. Если раньше буржуазные социологи просто игнорировали исторический материализм, изображая дело таким образом, как будто вообще не существует материалистического понимания истории, то теперь, в силу того, что марксизм-ленинизм превратился в величайшую идеологическую силу нашего времени, они вынуждены не только признать его существование, но и открыто выступать против него, хотя это не сулит им ничего, кроме поражения.
«Противоположность между американской социологией и социологией советской, – говорил Р. Арон, – очевидно, объясняется социальным контекстом обеих стран». Этот термин «социальный контекст» также весьма примечателен. Буржуазная социология уже не может просто игнорировать марксистское учение об отношении общественного сознания к общественному бытию; она пытается освоить, истолковать по-своему это положение, выхолостив его реальное, материалистическое содержание. На этом пути и возникает расплывчатое, эклектически-идеалистическое понятие «социального контекста», в которое вполне в духе пресловутой «теории факторов» буржуазный социолог включает самые различные явления общественной жизни, как материальной, так и духовной.