Литературный стиль Льва Николаевича – яркое выражение его таланта, индивидуальности, оригинальности. Он отличается страстностью, изяществом и нестандартным лексическим богатством. Помню, как меня поразила его лапидарная и точная фраза, характеризующая сталинские времена: «Это было поистине „свинцовое время“: кто-то тихо исчезал, кого-то с гиканьем тащили на дыбу, другие исступленно каялись». Не могу не процитировать и предисловие Льва Николаевича к повести С. Цвейга «Совесть против насилия. Кастеллио против Кальвина» (1986): «В порядках, установленных Кальвином, в фанатическом преследовании Сервета и Кастеллио Цвейг увидел исторические прототипы современной ему эпохи и вложил в обличение „женевского папы“ все свое неприятие гитлеровского режима. В выборе этого сюжета, несомненно, проявилась социальная зоркость писателя. Описание протестантской Женевы с ее всепроникающей слежкой, культом Кальвина как монопольного хранителя „высшей истины“, его нетерпимость ко всякому независимому мнению позволило писателю выявить характерные черты нацистских порядков, прежде всего специфическое для них сочетание физического насилия и идеологического деспотизма». Признаюсь, я читал, а вернее смаковал, это предисловие к книге С. Цвейга, статьи Льва Николаевича в «Вопросах философии» (фактически небольшие монографии) и другие его работы, испытывая ту добрую зависть к любому мастеру высокого класса, о которой так проникновенно (разумеется, без всякой зависти в обыденном смысле слова) писал Бенвенуто Челлини в своих знаменитых мемуарах.
Таков далеко не полный перечень проблем, которыми занимался Л.Н. Митрохин за полувековую научную деятельность. Но все же первостепенным предметом его научного интереса оставались сектантство и протестантизм, которым он посвятил немало трудов. Итоговой стала капитальная монография «Баптизм: история и современность» (СПб., 1997), в которой, впервые в философской литературе глубоко проанализировав формирование и состояние мирового баптизма – как западного, так и российского, он выдвинул ряд положений, существенно расширивших наше знание не только о баптизме, но и о христианстве в целом.
В этом труде проявилась характерная черта автора – его готовность к самокритике, постоянная неудовлетворенность своими прежними суждениями и выводами. Таким был и его доклад «Философия религии: новые перспективы» на пленарном заседании III Российского философского конгресса, и последующие монографии («Понятие религии», М., 2003; «Христианство и политика», М., 2003), равно как и статьи по наиболее актуальным проблемам религиоведения: «Религия и нация», «Принцип свободы совести», «Религия в глобальном мире» и т.д.
Л.Н. Митрохин ввел в научный оборот множество новых имен, исторических событий и проблем. Но главное его достижение я вижу в том, что ему удалось предложить свою нетривиальную концепцию религии в системе культуры, исходя из которой он все увереннее и достовернее интерпретировал весь конкретный материал. Она сформировалась не сразу и обретала свои очертания постепенно, в напряженных раздумьях и сомнениях. Ее наброски можно увидеть в первой книге о баптизме («Баптизм», 1966), затем в «Философии религии» (1994. См., например предисловие) и, наконец, в более завершенном виде в упомянутом докладе на пленарном заседании III Российского философского конгресса («Вопросы философии». 2003. № 8).
Суть ее в предельно схематическом виде такова. Религия возникает в результате концептуализации массового религиозного опыта и является носителем особого ненаучного, или вненаучного (но не антинаучного) знания, удовлетворяющего глубокие экзистенциальные потребности личности. Однако в силу специфической для религии способности к институализации эта изначальная (в терминологии Канта «естественная», или «моральная») религия вытесняется «доктринальной религией» церкви, сливающейся с государственными структурами и навязывающей своим последователям корпоративные политические взгляды и антинаучную картину мира.
Отсюда и жесткое противостояние науки и религии, характерное для европейской («фаустовой», техногенной) цивилизации: оно имело социально-идеологические причины и коренилось, с одной стороны, в абсолютистских претензиях церкви как социального института на политическую и духовную власть, с другой – в стремлении представителей естественных наук придать своему мировоззрению универсальный характер (сциентизм), исключающий все виды вненаучного знания.