Наследие Щедровицкого огромно, россыпь идей велика, и освоение такого богатства требует времени. Мы надеемся, что эта небольшая статья послужит началом обстоятельного обсуждения поставленных им актуальных проблем.
Одной из самых характерных черт Георгия Петровича являлось совершенно спонтанное творческое мышление, которое он проявлял даже в процессе обычного преподавания. Ему не на словах, а на деле удавалось превращать свои лекции не в монологи, а в диалоги. Уже форма его лекций была необычной для советских времен, да и не только для них. Он, можно сказать, обожал вопросы, которые, согласно установленным им самим правилам, задавались в любой момент его речи. Каждый слушатель мог прервать лектора, выражая свое непонимание или возражение почти в агрессивной манере. Когда Щедровицкого прерывают – он не обижен. Это только вдохновляло Георгия Петровича, а не обрывало лекцию. Напротив, именно нападки аудитории заставляли его особенно тонко и точно формулировать свою мысль, а слушатели получали возможность присутствовать при рождении все новых и новых смыслов, вскрывающих почти фантастическую глубину философского рассуждения.
По своей манере преподавания он, вероятно, напоминал Фихте, который был не столько академическим профессором, сколько оратором, зовущим слушателей к бою, к тому, чтобы не соглашаться с существующим укладом, а идти вперед, к радикальной переделке традиционных форм жизни. Щедровицкий выступал с профессорской кафедры так, как выступает маршал, объявляя своей армии о долгожданном наступлении после долгих дней несерьезных, арьергардных боев. И те, кто жаждал новизны, всем сердцем, всей энергией юности отзывались на этот призыв. Обо всем этом сегодня нам повествуют опубликованные стенограммы его разнообразных лекций и докладов. Очевидно, – и это замечательно! – что десятки слушателей самым непосредственным образом участвуют в том, что говорит Георгий Петрович, в том, что ему удается высказать и, как он выражался, «промыслить».
Георгий Петрович не был диссидентом в обычном смысле слова. Он не стремился иметь то мнение, которое всегда «вопреки» принятому. Он не стремился к широкому публичному признанию своих заслуг, и в этом плане вовсе не вербовал своих сторонников. Он просто увлекал молодежь (да и не только ее!) перспективами мыслительной работы самой высокой пробы. Созданный им семинар, если и был «инакомыслящим», то только в данном смысле этого слова.
Поэтому хотелось бы обратить особое внимание на необычность созданной им формы коллективной работы в сфере мышления. Попытаемся проанализировать специфику семинарской работы в созданном Георгием Петровичем Московском методологическом кружке (ММК).
ММК, напомним, сложился во второй половине 50-х годов XX в. Многие молодые философы СССР того времени занимались активной критикой неопозитивизма, который, как известно, развивал свои исследования в рамках Венского кружка. В этом своеобразном «критическом» контексте многие познакомились не только с идеями, но и с формами обсуждения, которые были характерны для этой философской школы. Во всяком случае в ММК был осуществлен перевод с английского и широко распространялся в машинописи очерк Виктора Крафта 1950 г. по истории Венского кружка, где автор с большой теплотой попытался передать незабываемую атмосферу работы своих товарищей. Эта книга только недавно была у нас заново переведена и издана. Вполне вероятно, что имя нового направления отечественной философии возникло по аналогии именно с самоназванием позитивистов «третьей волны».
Как для венцев 20-х годов, переживших ужасы Первой мировой войны, так и для молодых москвичей 50-х, переживших кошмары Второй мировой, ощущение неформальности объединения энтузиастов для разработки актуальных, живых проблем было очень важным. И те, и другие хотели «не болтать», отказаться от «паутины слов», а «дело делать». В ММК не уделялось никакого внимания чинам, степеням и званиям: перед лицом Мышления все были равны, а в споре побеждал тот, кто высказал более сильные аргументы, а не тот, кто был старше и именитее. Здесь царил дух соперничества интеллектов, не стесняемого ничем внешним, а новичкам объясняли правила поведения, пользуясь метафорой «свободного ринга». Пафос радикальной критики по отношению к традиционной философии также был близок московской молодежи.