Это было непривычно и крайне привлекательно для всех, кто устал от казенного распорядка советской институциональной жизни, где было достаточно ясно установлено, что «младший научный сотрудник» обслуживает «старшего», завсектором «прозорливее» и старшего, и младшего, что «доктор наук» сделал для науки больше, чем «кандидат», что «член-корреспондент» менее заслужен, чем «академик», и тому подобное. Иерархия военного порядка мало подходила для научной работы, однако она уже укоренилась вполне прочно. Поэтому традиционные научные семинары и конференции, функционировавшие в институтах АН СССР, мало напоминали состязания на «свободном ринге». Исключения, конечно, были, в особенности среди физиков, однако они, к сожалению, только подтверждали обычность тех правил соблюдения иерархии, которые царили в жизни других научных сообществ.
Да и сами дискуссии в советской науке были скомпрометированы после печально известных кампаний против генетики, кибернетики и прочих изысканий «буржуазных» теоретиков. Эти приснопамятные баталии, в которых одна научная группировка должна была разоблачить другую и объявить о своей победе, именовались дискуссиями и вызывали самые неприятные эмоции. «Побежденный» должен был публично заявить о своем раскаянии, признать свою точку зрения ошибочной и присоединиться к той, которая признавалась «победившей» и, следовательно, единственно правильной. Излишне говорить, насколько такого рода дискуссии вредны для научного сообщества. В науке именно «гордые одиночки», восставшие против привычных взглядов, сплошь и рядом оказывались в конечном итоге правы. И меньшинство в науке вовсе не обязано принимать точку зрения большинства, более того, это может завести научный поиск в тупик. Альтернативные гипотезы, даже если вначале они разделяются только отдельными учеными, представляют в науке огромную ценность. По сути дела, шумные, широковещательные и с далеко идущими «оргвыводами» для побежденных дискуссии в советской науке были перенесением в научное сообщество партийных норм с их обязательным принципом «демократического централизма» (т.е. подчинения меньшинства большинству) и были весьма губительны для ученой корпорации.
В силу таких обстоятельств и конференции, и симпозиумы, и семинары в академических кругах СССР были глубинно ритуальными. По неявному согласию, которое выработало научное сообщество, острых дискуссий желательно избегать, а в публичных спорах, коли уж они случались, следовало всячески соблюдать правила приличия. Мышление же по природе своей – это спор, честный спор. Если нет внешних условий для реализации спора, то и мышление исчезает. Именно по этой причине, в частности, советская философия 50-х годов топталась на месте, никуда не двигалась, несмотря на отчетную риторику, в которых всячески доказывалось, что идет активное творческое развитие марксистско-ленинской философии. И сколько талантливых людей того периода просто обуздывали свои смелые идеи, для того чтобы соблюдать трамвайный принцип «не высовываться»! Внешние ограничения мало-помалу превращались и во «внутренних тюремщиков». Неизбежно возникала и развивалась самоцензура, впрочем, и обыкновенная государственно-идеологическая цензура не дремала. Когда наконец – уже в период перестройки – цензура была отменена, самоцензуру надо было изживать собственными силами, а это давалось с большим трудом. Многим отечественным философам вообще не удалось с ней справиться…
Георгий Петрович был ярым, убежденным сторонником идей Маркса о деятельной природе познания. Но первый из «Тезисов о Фейербахе» был для него программой, которую следовало реализовать, а не повторять изо дня в день как заклинание.
Щедровицкий заканчивал философский факультет по кафедре логики, однако рамки формальной логики были слишком узкими, для того чтобы на базе ее средств разрабатывать теорию познания и теорию мышления. Так называемая диалектико-материалистическая логика, как это ни парадоксально, не позволяла реализовать идею Маркса. Надо было создавать новое направление исследований, причем, как оказалось, не только в идейном отношении, но и по форме.
Трудно сказать, насколько целенаправленно строилась эта форма семинара, который был назван «методологическим», для того чтобы оттенить его правила и нормы. Скорее всего, во многом эти нормы складывались стихийно. Однако в конечном итоге все было отрефлексировано и, как оказалось, свод правил выглядел весьма стройным.