— Значит, мы никогда больше не увидимся? – весь запал Тито вдруг куда-то испарился. Понял, наверное, весь смысл происходящего, что раньше ускользал от него. В его голове почему-то не помещалось, что отсюда можно уехать, а Наво… Если Наво поймают, убьют, но если он здесь останется, то, считай, тоже умер. Просто иначе, не телом, а душой.
***
Тито был прав – его знали, к нему приглядывались, за ним следили. От этого не убежать, если, конечно, продолжать оставаться собой! Наво шёл на рынок, основательно подготовившись. По рынку всегда шныряло множество парней и девчонок его возраста – многим приходилось начинать заботиться о себе с раннего возраста. И что же сделал он? Во-первых, вымазал свою кожу плохой краской, сделав её ещё темнее. В здешних местах все достаточно смуглые. Кто-то светлее, кто-то темнее. Удивить кого-то достаточно тёмной кожей здесь было очень сложно. Во-вторых, нашёл более или менее приличные лохмотья, обвязав их вокруг себя в несколько слоёв и создав эффект тучности. Особо постарался он над животом, сделав его достаточно объёмным. В дополнение к этому напихав за щеки тщательно отмытые тряпки и намазав лицо грязью, он стал походить на достаточно пухлого паренька с тёмной кожей. Мало ли, откуда такой приехал?
Самое важное – он перестал быть собой!
Взгляд идущих мимо него стражников лишь слегка мазнул по нему. Видимо, увидели необычную для себя картину, но не нашли для себя ничего интересного, тут же продолжив болтать о своём. Да, жёлтые мундиры здесь не обладали даже зачаточным подобием дисциплины, о котором рассказывают торговцы, бывавшие на больших и богатых островах. Там, говорят, они ходят исключительно маршем и смотреть умеют во все стороны сразу. Наво на такое лишь посмеивался, не веря в то, что существуют люди, способные не болтать языком во время службы, а исправно нести её. Да кому это вообще надо?
Проводив их взглядом с приоткрытым ртом… Тоже, к слову, способ внести отличия в привычный образ. Он всегда держит рот закрытым, что выгодно выделяет его на фоне других, стоящих нараспашку. Так вот, проводив их взглядом, Наво двинулся дальше. Ему уже слышался шум рынка – кричали старухи друг на друга, нахваливая свой товар и обмазывая словесным дерьмом товар конкуренток. Вторя им, кричали женщины, пришедшие на рынок покупать. Вот только эти словесным дерьмом обмазывали весь товар, чей бы он ни был. Естественно, чтобы заплатить поменьше. Шумно. Очень шумно! Но не для него. Во всём этом шуме он отчётливо слышал один прекрасный звук – звон монет. Хотя, быть может, ему просто мерещилось?! Но он знал, что монеты есть. И он знал, что если он возьмёт их в свои руки, то они обязательно споют ему свою песнь. Но для этого их нужно взять.
И вот он – овощной рынок. Единственное место на всём Маравеле, где можно купить себе еды и сварить осточертевшую всем и каждому кашу из овощей. Приправы стоили дорого, соль – ещё дороже. Её ещё попробуй выпарить из океана – семь потов сойдёт! Чем огонь жечь, если уголь… Наво не знал, на каком из островов добывают сей товар, но был свято уверен, что на ЭТОМ острове его точно нет. Приправы-то хоть вырастить можно, пусть они и растут не везде. Плодородная почва – тоже вещь нечастая у них.
Множество лавок, продающих один и тот же товар. Самое смешное во всём этом было то, что все эти торговки и торговцы имеют зачастую одного общего поставщика. И Наво даже мог назвать его, описать его корабль, ведь это именно тот корабль, на котором он собирается отсюда уезжать. А продавали порознь лишь по той причине, что ни у кого из них не было денег, чтобы выкупить весь трюм. Поэтому товар раскупали малыми партиями и продавали на рынке. Это мог бы делать и сам торговец, но Наво доподлинно знал, что тот даже на пристань не спускается со своего корабля, предпочитая отсиживаться в каюте. И парень его понимал – мало кому захочется рисковать, спускаясь на нищий остров. Забьют насмерть и корабль отберут. Поэтому торговец швартовался лишь на краткое время, продавал свой товар и тут же уходил за горизонт – к местам более благословенным.
Проходя мимо спорящей с торговцем дамы, Наво привычным движением подхватил из её корзинки худенький кошелёк, ловким движением забросив его через прорезь в тару, спрятанную в тряпках на пузе. Он не частил, предпочитая выбирать цели, стоящие на расстоянии друг от друга. Даже если рядом стояли две женщины, в толщине кошельков которых он был уверен, как в рассвете утром, брал он лишь у одной, предпочтя обойти вторую стороной.