— А эти используются для производства стрел. Никаких преимуществ перед обычным металлом или кремнём, но аристократам нравится использовать их из-за редкости и сложности добычи. Не каждая команда охотников способна догнать и поймать морского зверя. Есть ведь ещё и шанс угодить ему в пасть.
— Двести штук, - быстренько подсчитал Наво, которого не смутило даже то, что в ящике они лежали россыпью. Не смутило, но покоробило. Минуту он занимался только тем, что выкладывал их стройными рядами.
— Быстро ты, - с уважением качнул головой приказчик, черкнув галочку рядом с последней позицией. — Всё. Это был последний. Надо же, в четыре раза быстрее с тобой управились, чем я бы один корячился. А как бы я эти зубы пересчитывал, вообще не представляю даже.
— Да ладно, мне не сложно, - с ноткой гордости сказал вор, стараясь не задирать нос слишком высоко. Но что же поделать, если он сам стремился подняться к небесам?! Краем глаза он даже заметил задумчивые взгляды работников, что недоверчиво смотрели на уже полностью загруженную телегу. Ведь как выходило? Он сэкономил им столько времени, из-за чего они раньше освободятся и смогут ещё где подработать.
Да и на него они теперь поглядывали совершенно иначе. Вероятно, в их умах он уже был здесь постоянным работником, приколоченным на цепь к стене склада. — «Э, нет, ребята, я здесь проездом!», - ужаснулся Наво, подумав о том, что его могут заставить жить тут вечно.
— Тьфу, брехня всё это! – заявил тот самый хмырь, которого Наво чуть не зарезал при знакомстве. — Да любой так сможет! Что сложного в том, чтобы просто посчитать эти… как их… товары! По бумажкам! Любой справится!
— Так чего ж ты не посчитал для Эстебана, Матиас? – чей-то ехидный голос вплёлся в эту браваду предательской иголкой, из-за чего здоровяк возмущённо засопел, выискивая обидчика.
— Да как нехрен делать! – стукнул он себя кулаком в грудь и буквально подлетел к Эстебану, вырывая у него бумаги. Судя по его прищуренным глазам, он пытался прочитать, что там написано, но грамотой, очевидно, не владел. Только и мог, что водить пальцем по строкам и шевелить губами в тщетных попытках прочесть. — Так, значится, тут написано…
— Ну так чё там написано, Матиас? – послышался уже другой голос. Закончив работу раньше срока, повеселевшие работники теперь желали хлеба и зрелищ. Да и сам Наво в душе мерзко так хихикал, пытаясь держать лицо. Естественно, ни о благородстве, ни о недопустимости насмешек над «поверженным» врагом речи не шло. Как это – нельзя насмехаться над врагом? Да сам Бог велел затолкать на дно выгребной ямы! — Прочитай уж нам, а то мы и не догадывались, что ты учёный!
— Да сейчас, не говорите под руку! – отмахнулся от них вспотевший насквозь работяга, понявший, наверное, что сунулся не туда и не в то время.
— Матиас, не будь дураком, отдай бумаги Эстебану, - попросил Наво. Смех смехом, но время действительно поджимало, и вор не собирался тратить его на то, чтобы над кем-то посмеяться. Вот только у его недавнего противника был совсем другой взгляд на вещи, из-за чего в ответ юноша получил не бумаги, а неприязненный взгляд.
— Вот ещё! Да я, может, в разы лучше вас читаю?! – его возмущение могло бы казаться естественным и искренним для человека, с которым он встретился бы впервые в жизни. Только вот Наво был уже абсолютно уверен в том, что читает он просто ужасно. А если точнее, то вообще никак не читает, ибо не научен.
Вокруг них уже начали собираться работники. Кто-то был недоволен промедлением и высказывал в сторону Матиаса, что ему надлежит отдать бумаги и не заниматься ерундой. Другие, менее сознательные, наоборот подзуживали и требовали дать Матиасу таки попробовать что-то прочитать. Ситуация накалялась ещё и тем, что Эстебан пытался забрать свои бумаги обратно, а Матиас, естественно, отпирался.
— Он что, вообще не боится, что его попрут отсюда? – шёпотом спросил Наво у стоящего рядом работника.
— А-а-а, - отмахнулся тот. — Скорее уж нас всех выгонят, чем Матиасу укажут на дверь. Ты на него глянь – он же как бык, и телегу тянет с тем же успехом. Ты только подумай, сколько начальник экономит, нанимая его одного. Потому и дерзит иногда, чувствует, что к нему особое отношение.