Мы останавливаемся в одной из расписанных пещер. Эта роспись старше других фресок, изображающих древних фэйри в классических греческих одеждах, которые украшали картины и горшки в кабинете моего отца. На ней показано происхождение богов: пятеро из них были извергнуты желудком Кроноса после того, как он поглотил их новорожденными. Восхитительно.
Она показывает, как они возвращаются в мир смертных, где Зевс правит царем на Горе Олимп, а его братья Посейдон и Аид тянут бразды правления над морями и Подземным миром соответственно.
Я изучаю их золотые лавры.
— Прости, если ошибаюсь, — говорю я, — но я совершенно уверена, что в старых сказках и Посейдон, и Аид названы королями.
— Верно.
— Но теперь просто «лорд».
— Тоже верно. Зера хотела предельно ясно дать понять, кто здесь главный.
— Посейдон так же привязан к океану, как ты к этому месту?
— У него нет целого океана, но он может перемещаться между несколькими потаенными там царствами.
— Отстойная сделка.
— Специальность Зеры, хотя он, кажется, не возражает.
— Хотела бы я, чтобы был способ выйти из…
— Из чего?
— Выйти из сделки или, по крайней мере, этой ее части. Дать тебе и ему свободу, которую вы заслуживаете…
Он наклоняется ближе.
— О? С какой целью?
— Ты знаешь, с какой.
— Думаю, да, но я хочу услышать это от тебя.
— Потому, что я хочу тебя. Потому, что е хочу с тобой прощаться. Потому, что это правильно…
Аид сокращает расстояние между нами с такой силой, что меня отбрасывает к стене, но его руки мгновенно взлетают, обхватывая затылок, чтобы смягчить удар. Он целует меня с такой яростью, что я не знаю, кто больше рискует сломаться.
Он ухмыляется, отрываясь от меня.
— К чему это было.
— К тому, что ты хороший человек.
— Ты хороший человек.
Он вздыхает.
— Нет, это не так. Самое лучшее во мне — это ты.
— Видишь ли, я думаю, все совсем наоборот. Ты, кажется, думаешь, что я лучше тебя, потому что хорошо отношусь к людям, но на самом деле легко быть приятным человеком, когда у тебя есть запас энергии, когда тебе не страшно, не больно, не голодно, когда тебя любили и о тебе заботились всю жизнь. Я смотрю на тебя и думаю, что, возможно, я недостаточно хорошая, потому что иногда мне кажется, что я в шаге от того, чтобы стать суперзлодейкой, а ты… у тебя есть все причины ненавидеть всех и вся, но ты этого не делаешь. Ты продолжаешь стараться творить добро, даже если весь мир подарил тебе так мало хорошего.
— Я не мил ни с кем, кроме тебя.
— Но это неправда. Ты хорошо относишься к псам. К Ирме. Ты добр даже к духам, какими бы бесчеловечными они ни были. Ты добр ко всем и вся, кто и что не причинило тебе боли. Ты даже стараешься понравиться моей психованной кошке.
— Мир был не совсем ко мне жесток, — говорит он, поглаживая мои щеки. — Он привел меня к тебе.
— Я не стою всего плохого, что было в твоей жизни. Никто этого не сто́ит…
— Никто, кроме тебя, — уверяет он. — Все плохое, что было, все плохое, что будет…
— Не искушай судьбу…
— Если я с тобой, мне все равно, что случится. Остальной мир может сгнить.
Я замираю, в горле застревает вдох. Он не может лгать.
— Видишь? — говорит он. — Я не так добр, как ты думаешь. Ты не всерьез это говорила, верно?
— Нет, — говорю я, — но я все еще чувствую это.
Я все еще связана с миром наверху, с папой, с Либби и моей семьей, с вещами и людьми, которые заложили основу моей души. Я могла бы жить вечно, но никогда бы не смогла от них избавиться. Их усики переживут свои смертные витки, вростая в мою кожу, плоть и года.
На мгновение, тонкое, хрупкое мгновение, что создали прикосновения его губ, прикосновения его рук… Я чувствую себя точно так же, как и он, будто все остальное не имеет значения.
В туннеле что-то звенит. Аид напрягается, выпрямляясь.
— Оставайся здесь, — шепчет он.
Я достаю свои кинжал и хлыст.