— Он хороший человек.
— Знаю, — говорит она. — Я была первой, кто узнал, первой, кто увидел, что, независимо от того, что Зера пыталась сделать с ним, он был просто мальчишкой, желавшим, чтобы его любили, и не хотел и толики того зла, что она пыталась ему навязать. Но он не так-то легко позволял другим это увидеть, и когда я помогла ему убить его отца… Он не доверял мне настолько, чтобы дать мне понять, что все последующее — просто показуха. Я думала, что сила и влияние Зеры, наконец, захватили его.
Интересно, были ли времена, когда он задавался тем же вопросом, когда называл себя монстром, потому что больше не был уверен, почему делает то, что делает.
И, мне интересно, что, должно быть, чувствовала Эметрия, наблюдая, как этот мальчик, которого она практически вырастила и которого любила, падает в эту яму. я качаю головой. Я отказываюсь испытывать к ней жалость. Отказываюсь верить, что она была в такой ловушке, как притворялась.
Главная дверь со щелчком открывается, и я снова замираю, желая найти какой-нибудь повод вернуться в свою комнату, не встретив его. Может, мне повезет, может, он пойдет в свою комнату. Я больше не слышу его. Он ушел?
Я открываю свою дверь, но он стоит перед ней. Его взгляд останавливается на мне, и он открывает рот, чтобы заговорить.
Я качаю головой.
— Слишком много всего. Мне нужно время.
Его челюсть напрягается.
— Хорошо. У тебя есть столько времени, сколько тебе понадобится.
Я не хочу брать перерыв. Хочу покончить с осмыслением всего этого и вернуться к обожанию его. Хочу заставить свое сердце почувствовать то, что говорит мне мой разум, что он ничего не мог сделать, что он не виноват, что он сделал все возможное, чтобы попытаться раскрыть мне правду.
Есть разница между знанием чего-то и чувством этого.
Я думаю напомнить ему об этом, но он уходит раньше, чем я успеваю.
28. Нападение
Я не могу заставить себя вновь выйти из комнаты, чтобы поесть, но, почти сразу же, как я думаю об этом, в моей комнате появляется поднос. Аид. Мне удается проглотить всего ничего, и я снова разражаюсь рыданиями, потому что ненавижу, что он такой внимательный, даже когда я не могу найти в себе силы объяснить ему, что я чувствую.
Я злюсь на свою мать, не на тебя.
Это не твоя вина.
Но часть отношения, которые, как я думала, были у нас раньше, распалась.
Я хочу вернуть свои воспоминания.
Знаю, это нечестно с моей стороны злиться на тебя, когда ты рассказал мне.
Мог ли он и впрямь стараться еще больше? Он ведь и так делал все возможное, даже отказался спать со мной, пока я не узнаю. Как я могла требовать от него большего?
Во всяком случае, я хочу меньшего. Хочу, чтобы он был менее хорошим, чтобы я чувствовала себя не так плохо.
Я плачу, уткнувшись в мех Пандоры, кажется, уже несколько часов.
Если он вернется, я скажу ему, что мне жаль.
Но он не приходит, и моя кровать холодна без него.
Следующим утром Аид уходит, но Эметрия — нет.
— Как долго ты планируешь здесь оставаться? — прикрикиваю я на нее, наливая себе апельсиновый сок.
— Меня не было семнадцать лет. Думаю, я могу посвятить тебе еще несколько дней.
— Думаешь, что-то изменится за это время?
— Не уверена. Но я должна попытаться.
Как пыталась до этого.
Я делаю большой глоток и с грохотом ставлю стакан на столешницу.
— Я думала, у тебя послеродовая депрессия. Что ты не знала, что делаешь. Думала, ты вернулась на Крит и сожалела об этом, но у меня никогда не было чувства, что ты можешь вернуться. Может, проблема была в деньгах. Я представляла тебя беспомощной и одинокой, — как я. Я представляла, что нравлюсь тебе. — Но ты никогда не была беспомощна. Ты могла прийти за мной в любое время.
— Можно обладать властью и все равно бояться, — говорит Эметрия.
— За меня?
— Тебя. Того, что ты можешь сказать. Того, как отреагируешь…