— Я убил его, потому что он, вероятно, уже умирал, и Эметрия сказала мне сделать это.
— Она… она, что? — моя голова закружилась. — Почему ты…
— Было время, когда я сделал бы для нее все, что угодно.
— Что… что произошло?
— Эметрия добрее, чем многие члены Верховного Двора, и все же она одна из них. Интриганка, которая использует людей в своих целях.
— А ты?
Он резко поворачивается ко мне.
— Ты не один из них?
— Надеюсь, что нет, — говорит он, — но дай мне столетие, тогда и посмотрим. Как там говорил Ницше? «Либо ты умираешь героем, либо живешь до тех пор, пока не станешь злодеем».
— Это Бэтмен, — говорю я ему. — Хотя Ницше говорил нечто подобное, — я так думаю. Не уверена, это звучит так, как мог бы сказать Ницше, судя по тому, что мой отец несколько раз цитировал его.
Аид не смеется, его взгляд приковал к бесконечной точке на лестнице. Каждый мускул в нем, кажется, накалился до предела.
— Это прекрасная цитата, и она вполне применима к нам. Самые старшие, как правило, самые жестокие.
— Тогда ты, должно быть, молод.
— Звучит почти как комплимент.
— Почти.
Он откидывается на ступеньки. По его лицо пробегает мимолетное подобие улыбки.
— А ты… ты сожалеешь о том, что Эметрия заставила тебя сделать? — спрашиваю я. — Жалеешь, что пришел сюда?
— Может, это было и к лучшему, но не всегда. Я скучаю по миру смертных. Он грязный и громкий, но даже для земли лжецов, он странно реален, — говорит он как человек, проведший там много времени, и в его глазах светится искренность. Он не может лгать, но преуменьшает, насколько ему нравится тот мир.
— Подожди, — говорю я, — ты сказал, что можешь посещать мир смертных только два раза в год, но после Самайна ты пошел к моему отцу…
— Да.
— Но… разве это не твои два раза?
— Да.
Приходит странное осознание. В моем животе бурлит нечто странное между паникой и благодарностью.
— Ты потратил свой единственный оставшийся день, сделав это для меня?
— Ну, а что еще мне оставалось делать?
— Спасибо.
Аид отмахивается.
— Это пустяк.
— Это не пустяк, — настаиваю я, — си спасибо тебе.
Затем, не задумываясь, я наклоняюсь и целую его в щеку. Его кожа теплая под моими губами, и мои губы покалывает, когда я отстраняюсь. Я стараюсь не касаться его.
Глаза Аида расширяются. Он выглядит более шокированным, чем когда я дала ему пощечину. Он зависает так с минуту, словно животное, попавшее в силки, и я резко встаю.
— Пойдем прогуляемся в саду, — говорю я.
— Что? Зачем?
— Ты расстроен, а сад спокойный и красивый и может помочь тебе унять это чувство.
— Я…
— У тебя есть веская причина не делать этого?
Он делает паузу.
— Да, — говорит он, — но, думаю, я предпочел бы проигнорировать их.
Он берет меня за руку и встает, не отпуская. Я тоже не отпускаю его ладонь и стараюсь не думать о тепле и весе его пальцев, переплетенных с моими, пока мы не оказываемся на поляне, и они не отпускают меня.
Я пританцовываю вперед, сквозь облака мерцающих бабочек, срывая цветы с сине-зеленой травы и сплетая их в корону, которую навязываю ему. Он убирает чарами свою золотую корону, настаивая, что моя лучше. Мы проплывем по лугам, мимо деревьев, спускаясь к водопаду. Я задираю юбки, снимаю сандалии и опускаю ноги в воду.
— Знаешь, когда я здесь, внизу, не так скучаю по миру смертных, — говорю я ему. — Я, конечно, скучаю по папе и своим друзьям, но трудно скучать по Лондону, когда ты рядом с таким местом.
Аид садится, но не совсем рядом со мной.
— Этот мир не так прекрасен, как ты думаешь.
— Тогда зачем оставаться здесь?
— Прости?
— Почему бы не уйти? Передай эту роль кому-нибудь другому… если можешь?
— Что? Бросить свою огненную корону и бежать в мир смертных? Это вызовет настоящий скандал. Может быть, я так и сделаю.
Я моргаю, глядя на него.
— У тебя действительно есть огненная корона?
Он криво ухмыляется, щелкая пальцами. Пламя вспыхивает на его голове. Я кричу, немедленно бросаясь вперед, чтобы потушить его. Аид смеется, хватая меня за запястья.
— Сефи, расслабься, это всего лишь иллюзия.
Я перестаю кричать.
— О. Конечно. В этом есть смысл.
Он все еще улыбается.
— Ты пыталась затушить меня.
— Автоматическая реакция. Это не значит, что ты мне нравишься или что-то в этом роде.
— Конечно, — говорит он, его слабая улыбка меркнет.
— Ты назвал меня Сефи.
— Просто с языка сорвалось. Это не значит, что я… — его голос затихает, потому что дальше была бы ложь. Вместо этого он стонет. — Черт возьми, женщина.