— Можешь сделать и мне? — спрашиваю я.
— Что?
— Можешь накрасить мои ногти?
Он улыбается, проводя руками по моим вытянутым пальцам. Одна рука — рассвет, другая — сумерки.
— Есть какие-нибудь пожелания в украшениях? — интересуется он.
— Хм, — на мгновение я задумываюсь. — Пара сережек, похожих на крылья насекомых.
Они почти сразу же появляются в мочках моих ушей. Я любуюсь ими в зеркале: блестящие, переливающиеся всеми цветами радуги.
Он держит пару изящных, ажурных металлических серег для своих ушей.
— Что думаешь? — спрашивает он.
По мне пробегает теплая мысль.
— Могу я… — останавливаюсь. Это слишком глупо. Слишком интимно.
— Что?
— Неважно…
— Сефона, — тихо говорит он, — пожалуйста.
Я сглатываю.
— Можно мне… коснуться твоих ушей?
Он моргает.
— Ты хочешь коснуться моих ушей?
— Я знала, что это глупо. Просто они так непохожи на наши. Мои. Я имею в виду…
— Нет, — говорит он, протягивая руку к моим, — я понял.
Он изучает их округлый изгиб, его прикосновение легкое как перышко, и моя рука ползет вверх к его заостренному кончику. Его лицо трогает легкая улыбка, когда я обвожу его контуры, а затем он наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб.
Мгновение мне кажется, что это ласка, но после остается холодный след. Я снова поворачиваюсь к зеркалу; на моей коже отпечатан небольшой серебристый символ в форме черепа и пера. Знак Аида.
— Это сделает тебя невосприимчивой к чарам кого бы то ни было, кроме меня, — объясняет он. — Но они все еще могут прибегнуть к другим методам.
— Знаю, — шепчу я.
— Не отходи слишком далеко от меня, — говорит он. — Или Ирмы.
Я знаю, что он не может не спускать с меня глаз всю ночь, что мне придется держаться подальше от неприятностей, — задача, которую мне удавалось выполнить в прошлом только когда я абсолютно никуда не ходила. Несмотря на все тренировки и советы, я вдруг чувствую себя неготовой. Я не знаю, чего ожидать.
Челюсть Аида сжимается, и я думаю, что он, возможно, чувствует то же.
— Хотел бы я сделать больше, чтобы защитить тебя.
Я сглатываю.
— Это я тоже знаю.
— Если в какой-то момент ты поменяешь свое мнение о том, чтобы стать очарованной…
— Я приду к тебе. Осторожно. Тихо. Я знаю.
Он делает глубокий, прерывистый вдох.
— Ты всегда так нервничаешь? — спрашиваю я его.
— Нет.
Я наклоняюсь и целую его в щеку.
— Для чего это было?
— Ты беспокоишься обо мне. Это мило. И мне жаль, что я упрямлюсь и не позволяю тебе очаровать меня.
— Не сожалей об этом, — говорит он. — Даже будь ты зачарована, я все равно бы о тебе беспокоился. По крайней мере, не зачарованной у тебя есть шанс защититься.
— Какое это имеет значение, если я ничего из этого не запомню?
— Я запомню, — шепчет Аид. — Я запомню все, что с тобой произойдет, — он заводит выбившийся локон мне за ухо и на секунду приближается на несколько дюймов, прежде чем метнуться прочь, словно ошпаренный кот. Он врезается в комод, посылая шквал бумажных творений на пол. — Ах, нет…
Он наклоняется, чтобы поднять их, и я спешу ему на помощь. Это цветы, розы, тюльпаны и нарциссы, похожие на те, что я сделала, впервые приехав сюда.
— Что это?
— Я, э-э, пытался сделать тебе букет, — он чешет затылок. — Это глупо. Знаю. Я в любое время могу призвать для тебя свежие…
Он мог бы, и они были бы идеальны, и я бы полюбила их, но эти я люблю больше. Я вижу линии там, где они были порваны и сложены, недостатки в погоне за совершенством, выброшенные в мусорное ведро неудачи. Тот самый парень, каждый день этой недели возвращавшийся изможденным, нашел время сделать их для меня.
Я кладу свою руку поверх его, пока он суетится, собирая их.
— Они идеальны, — выдыхаю я. — Спасибо.
Он сглатывает.
— Можешь не благодарить меня после сегодняшнего вечера. Возможно, после этого вечера я тебе даже нравиться не буду.
— Ты мне нравишься? — я хватаюсь за грудь. — Уверен?