Он борется со мной, бормочет, кричит.
— Нет, нет, пожалуйста!
Я провожу руками по его торсу в поисках каких-либо повреждений. Но ничего не нахожу. Должна ли я позвать кого-нибудь? Но кого я могу позвать? Куда я пойду? Вместо этого я бью его по лицу.
— Луливер, проснись!
Его глаза распахиваются. Спустя несколько секунд после пробуждения он опрокидывает меня на матрас, придавливая мою грудь одной рукой, а другой выкручивая мои над головой. Его крылья расправлены, а глаза убийственно сверкают красным. Его зубы больше похожи на клыки.
Я должна бояться, и все же, несмотря на то, с какой силой напряжено его тело — рука на моей груди дрожит. Он не причиняет мне вреда. Он держит меня подальше от себя, словно я хищник, та, от кого он защищается. Его лицо внушает ужас. Но это не так. Он в ужасе и напуган.
— Аид, — шепчу я его имя, радуясь, что его рука прижата к моей груди, а не к горлу. — Луливер, это всего лишь я. Персефона. Все хорошо.
За считанные секунды его взгляд смягчается, вновь становясь золотым. Крылья складываются.
— Персефона, — говорит он, пробуя мое имя на языке и повторяя его, точно молитву. Он опускает руки и принимает сидячее положение, съежившись, словно раненное животное. Он не смотрит на меня. — Я…
— Со мной все в порядке, — я перекатываюсь на колени. — Как ты?
Он резко поднимает взгляд.
— Ты спрашиваешь меня, в порядке ли я…
— Конечно. Тебе приснился кошмар.
— Это… это не… — он останавливается и снова пробует несколько раз, и я понимаю, что он подыскивает слова, которые не будут ложью.
Это не имеет значения.
Но это так.
Это не твое дело.
Но, может, как раз-таки, наоборот.
Мне не нужна твоя помощь.
Но, может быть, она ему нужна.
— Я не должен тебе ничего рассказывать, — говорит он. Это факт. Половина указаний. Никакой лжи.
Он хочет, чтобы я отступила?
— Хорошо, — говорю я ему. — Ты не обязан говорить, если не хочешь.
Он кивает, опустив глаза.
— Но ты можешь, если хочешь. Я никому не расскажу. Обещаю, — я наклоняюсь вперед и целую его в щеку. — Знаю, обещание смертной немногого стоит, но, тем не менее, оно у тебя есть.
Я начинаю вставать с кровати, но его рука хватает меня за запястье прежде, чем я успеваю уйти.
— Твое обещание стоит гораздо больше, чем ничего, — говорит он каким-то хриплым шепотом.
Я поворачиваюсь к нему лицом и обнаруживаю, что мои пальцы скользят в его. Я сажусь рядом, так близко, как только осмеливаюсь. Его глаза широко раскрыты в каком-то странном замешательстве, которое только возрастает, когда я начинаю гладить его по волосам.
— Не понимаю тебя, — говорю я ему. — Я не претендую на то, что знаю, что творится в твоей голове. Но я всегда буду здесь, если ты захочешь мне рассказать. По крайней мере, ближайшие несколько месяцев, — и дольше, если захочешь. Если ты когда-нибудь придешь ко мне, я буду рядом. — И я тебя не боюсь.
Его щеки напрягаются, и мгновение мне кажется, будто его рука дрожит в моей.
— Почему нет?
Я улыбаюсь.
— Ты не так страшен, как заставляешь других думать.
Я думаю, ты просто печальный, одинокий мальчик, в котором есть тьма, которой он не может поделиться.
Но ты можешь поделиться ею со мной.
Я снова целую его в щеку, мои губы скользят в опасной близости от его губ, и прежде, чем я успеваю отстраниться, Атд обхватывает мое лицо руками. Он растопыривает пальцы, поглаживая изгибы моих черт, будто впервые прикасается к плоти. Он сглатывает, его взгляд устремляется в мои глаза.
— Я… я хочу рассказать тебе, — произносит он прерывистым голосом, — я хочу… хочу рассказать тебе все. Но не могу, не могу, не…
Его голос пропадает, и он тонет в рыданиях, не знаю, куда забрели его мысли, но точно знаю, что не оставлю его там одного, поэтому я притягиваю его к своей груди, удерживая. Он сопротивляется, лишь мгновение, а после полностью растворяется в объятии, и я откидываю его на подушки, крепко прижимая к себе.
— Все хорошо, — шепчу я. — Я держу тебя, все хорошо.