Сильно в этом сомневаюсь.
— Я не буда просто сидеть здесь и смотреть, как ты… — я не могу произнести дальше ни слова.
Ему удается выдавить слабое подобие улыбки.
— Может, вместо этого ты могла бы просто прилечь.
— Не делай это.
— Что?
— Не флиртуй со мной.
— Вообще или в такое время, как сейчас?
— Ты можешь флиртовать со мной сколько угодно, — говорю я ему. — Но не тогда, когда ты в таком состоянии.
— Я запомню это, если доживу до завтрашнего дня.
— Ты доживешь до завтрашнего дня!
Он шумно кашляет, отворачивает от меня голову и стонет в простыни. Его тело содрогается, сотрясаемое конвульсиями.
— Персефона? — шепчет он.
Я сжимаю его руку.
— Я здесь.
— Помнишь, я сказал тебе, что со мной все будет в порядке?
— Да?
— Возможно, я ошибся.
— Ты… с тобой все будет хорошо.
Он улыбается мне.
— Если бы только смертные могли превращать что-то в правду, произнося это… — он снова кашляет. — Помост транспортного кольца. Возьми с собой псов и брось туда листок бумаги. Поппроси Эметрию. Я не доверяю ей, но верю, что она поможет тебе.
— Что… что ты хочешь мне сказать?
— Как выбраться, на случай, если я умру. Не хочу, чтобы ты застряла здесь навсегда…
— А я не хочу, чтобы ты умирал. Так что, повторяю, с тобой все будет хорошо, — я качаю головой. — Я сейчас пошлю за кем-нибудь.
— Они не придут.
— Что?
— Не знаю, кто отдал приказ напасть, но Гермес отслеживает сообщения. Он сообщит новость о моей неминуемой кончине моей дорогое матери, которая помешает мне получить хоть какую-нибудь помощь. Возможно, как только я умру, ты перестанешь ее так волновать. Надеюсь.
— Даже не дашь мне попробовать?
— Дорога… небезопасна.
— Мне все равно! — огрызаюсь я. — Меня не волнует ничто, кроме…
Слова срываются с моего языка, и он тупо на меня смотрит, а после переворачивается на бок в приступе кашля.
— Скажи, что я тебе небезразличен, — хрипит он.
— Если… если ты делаешь это специально, можешь остановиться сейчас. Я волнуюсь, и это не смешно, и если ты делаешь это нарочно, я так сильно тебя возненавижу…
— Это приятно… — шепчет он.
— Что именно?
— Что ты уже не ненавидишь меня.
— Я могу возненавидеть тебя. Если ты умрешь, я возненавижу тебя. Клянусь.
— Не думаю, что в этом мире есть кто-нибудь, кто стал бы ненавидеть меня за то, что я умер, так что спасибо тебе за это.
— Аид!
— Говори что-то приятное, Сефи. В моей жизни было так мало приятного…
— Прекрати…. прекрати так говорить.
— Я рад, что ты здесь. Рад, что это ты. Я не хотел бы никого другого, — его пальцы касаются моей щеки. — Не думаю, что когда-либо хотел кого-либо другого, — его голова падает на подушку, глаза закрываются.
Я хватаю его лицо.
— Луливер. Скажи мне свое настоящее имя.
— Зачем? Что ты с ним сделаешь? Запечатлишь в своем сердце? Вытатуируешь у себя на груди?
— Пожалуйста, — умоляю я, — скажи мне.
— Луливер Эдельсвард Лор, — бормочет он. — Но ты можешь называть меня так, как тебе нравится…
— Луливер Эдельсвард Лор, — спешу я, — я приказываю тебе не умирать. Приказываю оставаться здесь, в этом мире, рядом со мной. Не умирай. Я запрещаю тебе это.
— Это… это так не работает…
— Это не повредит! — я глажу его лицо, полу сжимая его, отчаянно пытаясь зацепиться за какую-то часть его. — Твоя смерть ранит. Твоя смерть уничтожит меня.
Он качает головой.
— Чертовы смертные и их ложь. Ты даже не представляешь, как приятно это прозвучало.
— Это не было ложью, — отвечаю я. — И тебе все еще запрещено умирать. Ты меня слышишь?
Он смотрит на меня, его зрачки расширены.
— Я слышу тебя, — он дрожит. — Продолжай… продолжай говорить, Сефи. Поведай мне еще своей прекрасной лжи.
Он становится все холоднее, тепло покидает его. Кожа блестит, как лед. Это не нормально и точно не хорошо. Я беру его руку. Он словно онемел, и у меня едва хватает сил сдерживаться.