Я делаю глубокий вдох и захожу в первый туннель.
Около тридцати минут я бегу трусцой в кромешной темноте, петляя вверх, к центру, прислушиваясь к шуму, пытаясь пробиться сквозь низкий рев реки, звук, который сейчас имеет для меня больше смысла, чем раньше. Звук паники, страха и потери. Звук моей собственной души.
Я иду, иду, держись.
Я делаю еще один поворот и понимаю, что все выглядит так же. Не знаю, в правильном ли направлении я иду.
Я выхожу в камере над водоемом. У кромки воды стоит гоблин, пытаясь поймать духа в свою сеть. У меня нет ни времени, чтобы остановить его, ни навыков. Я поворачиваю назад, но вдруг раздается чье-то хихиканье.
— Человек! Прекрасный, вкусный человек…
Я вздрагиваю, доля секунды стоит мне всего. Я бросаюсь к туннелю, но чей-то кулак хватает меня за юбку и тащит на землю. Колено прошивает болью, но я брыкаюсь здоровой ногой, попадая в его гнилой нос, и переворачиваюсь на спину, когда он шатается, закипая.
Он сплевывает на камень кровь.
— Человечишка, — насмехается он, — убить человечишку.
Я не могу дотянуться до своего арбалета. Кинжал запутался в юбках. Он быстрее меня и обучен. У меня нет времени. Он убьет меня.
Дух хлопает крыльями в воде, привлекая мое внимание.
— Аид! — кричу я.
Гоблин инстинктивно поворачивается на шум, давая мне несколько секунд, чтобы высвободить кинжал и вонзить его ему в шею по самую рукоять.
Я и раньше резала сырое мясо, но никогда что-то живое. Я была не готова к сопротивлению дергающихся мышц, к черному бульканью, вырывающемуся из его горла, когда он падает навзничь, с торфяными глазами, установившимися в никуда.
И все это за считанные секунды, так долго тянущиеся.
Я убила его. Я никогда раньше не убивала, даже паука. Папа их ненавидел. С пяти лет я собирала их и выпускала в сад на крыше. Я всегда была человеком, старающимся избегать насилия.
И я убила его. Убила.
Нужно перестать дрожать. Нужно встать.
Его кровь на моих пальцах.
Вставай. Ты должна встать.
Я поднимаюсь на ноги, прижимаясь к стене пещеры, говоря себе, что у меня нет на это времени, зная, что буду ненавидеть себя вечно, если опоздаю.
Но я ничего не могу с этим поделать. К груди подкатывают рыдания.
Прекрати, прекрати, прекрати это!
Ты можешь это сделать. Ты можешь.
Ты должна его спасти.
Не будь трусихой.
Но я трусиха. Я трусиха, которой никогда ничего не приходилось делать и которая собирается позволить кому-то умереть, потому что у нее нет сил стоять.
— Леди Персефона, — произносит другой голос, более холодный и спокойный, чем скрежет гоблина. Я поднимаю глаза. Это Перевозчик, во всей его ужасной, неприглядной красе.
Плевать. Я бросаюсь к нему на талию, рыдая в его грубую пергаментную мантию.
— Помоги мне, помоги мне, пожалуйста!
Его костлявое тело напрягается.
— Моя Леди, — медленно произносит он, — чем я могу вам помочь?
— Отведи меня в транспортационный круг, — плачу я. — Пожалуйста. Пожалуйста.
Он наклоняется и подхватывает мои локти, заставляя выпрямиться. Его лицо ничего не выражает, но всего мгновение мне кажется, что он собирается отказать.
Его костлявая рука тянется к воде, и у края появляется баркас.
— Пойдемте, — говорит он, — мы недалеко.
Вскоре после этого мы поднимаемся на помост, и я неуверенными, дрожащими пальцами бросаю свое послание в огонь, молясь любым богам — старым или новым — которые, возможно, слушают.
Придите. Пожалуйста. Спасите его.
Перевозчик склоняет голову.
— Вы не уходите?
— Я — смертная, — говорю я. — Я даже не знаю, как.
Да даже знай, как, я бы не ушла. Не без него. Нет, пока не уверюсь, что он в безопасности.
— Отвезешь меня обратно? — спрашиваю я. — Пожалуйста?
Он кивает, медленно, как тает снег, и направляет меня обратно к лодке. Мы молча гребем по воде, низкий вой обжигает мне уши.
— Вы невредимы, Моя Леди?