Я не знаю, как на это ответить. Физически — я невредима, но чувствую, как что-то исцарапало мне душу, и даже если с Аидом все в порядке, даже если ничего не случится, тяжесть этого будет тянуть частичку сердца до конца моих дней.
— Это Аид сказал тебе так меня называть? — спрашиваю я вместо этого. — Моя Леди.
— Так он обращается к вам.
Хотела бы я, чтобы эта новость принесла мне хоть каплю радости, но нет, не сейчас, когда я не уверена, что он когда-нибудь снова хоть как-нибудь позовет меня.
Мы достигаем берегов за дверями дворца. Лодка ударяется о камень, и я выпрыгиваю из нее. Перевозчик зовет меня вслед.
— Моя Леди?
Я останавливаюсь, поворачиваясь к его пустому, бумажному лицу.
— Берегите себя. Вы не в безопасности. Легко довериться не тому человеку.
Не уверена, что доверяю кому-либо, кроме Аила, хоть и верю, что Эметрия заботится о нем.
И я должна верить, что она придет, потому что альтернатива слишком ужасна.
Когда я возвращаюсь в комнату Аида, его кровать пуста. Меня охватывает паника. Он умер? Исчезают ли фэйри, умирая?
Но потом я замечаю хвост на коврике за кроватью и обнаруживаю его там, распростертым на полу, бледным, как молоко, и обнимающим псов. Они скулят, когда видят меня, как и он, когда я протягиваю руку, чтобы прикоснуться к нему.
— Аид!
— Я не хотел… уходить в одиночестве…
— Ты никуда не уйдешь!
Я обхватываю его руками, прижимая его грудь к своей, вдавливая его к кровати. Он все еще невероятно холоден.
— Король ада… замерзающий до смерти… — стонет он, когда я засовываю его ноги под одеяло, — что за… изысканная… ирония…
— Ты не замерзаешь до смерти, — говорю я ему, хотя знаю, что именно это и происходит. Он буквально холодный, как лед. Вокруг рта потрескался иней. Я тянусь рукой, чтобы коснуться его губ.
— Я… я едва тебя чувствую…
Я болезненно сглатываю, забираясь к нему на постель и проскальзывая под одеяло. Он излучает холод. Мне приходится натягивать между нами одеяла, чтобы сохранить хоть половину своего тепла, потому что не могу его отпустить.
— Но я здесь, — говорю я ему. — Я здесь.
— Продолжай… продолжай говорить…
Я не знаю, что говорить.
Псы скулят с пола.
— Поднимайтесь, ребята, — говорю я им. — Грейте своего хозяина.
Они запрыгивают на кровать и устраиваются между нами.
— Расскажи мне приятную историю, — просит он. — Что-то из твоего детства.
Мое детство было полно приятных моментов, но сейчас трудно даже что-то одно отыскать. Трудно представить, что я когда-либо была счастлива, каждое хорошее воспоминание затмевалось муками от наблюдения за его страданиями. Я хочу избавиться от боли, но не могу.
Поэтому я пытаюсь найти что-нибудь, что угодно. Что угодно, лишь бы удержать его здесь, пережить еще одно мгновение, и еще…
— Каждый год в первый день весны мой отец брал меня с собой в Гайд-парк, независимо от погоды, и мы умывались утренней росой. Это должно сохранять тебя красивым.
Аид слабо улыбается.
— Это сработало, — он вздрагивает. — Что еще вы делали? В парке?
— Не знаю. Качались на качелях. Устраивали пикник. Ели мороженое на эстраде, если шел дождь. Раньше я поднимала шумиху, когда моросил дождь, но это стало одной из моих любимых традиций.
— Когда ты перестала?
— Однажды папа решил, что я слишком взрослая, но… Я все равно шла. Не знаю, почему.
— Это… это хорошая традиция…
— Я скучаю по нему.
— Ты… увидишь его снова… скоро…
— Прекрати так говорить!
— Я думал… я думал, ты хочешь домой.
— Но только не в том случае, если больше не увижу тебя!
При этих словах он открывает глаза и смотрит на меня.
— У тебя есть только два дня в мире смертных в год, верно? Ты можешь… провести один из них со мной?
В его взгляде что-то вспыхивает, эмоция, которую я не могу полностью описать, удивление, которое я не могу объяснить. На мгновение его глаза становятся такими же яркими, как всегда.
— Я проведу все… все свои днт с тобой… если… если ты захочешь… этого.
— Очень хочу этого, — говорю я ему. А затем, надеясь, что он поймет: