— Я, правда, очень хочу тебя.
Я целую его в лоб, но прикосновение его кожи посылает через мои губы резкий взрыв холода, отдающийся в груди.
— Извини, — тянет он, видя выражение моего лицо. — Сейчас я не самый приятный.
— Это как-то отличается от обычного?
— Я действительно тебе нравлюсь…
— Ты знаешь, что нравишься мне. Я…
Но он снова отключился и не просыпается, когда я зову его. Я вынуждена наблюдать за медленным вздыманием и ниспаданием его груди, окаменев от страха, что любое движение может стать последним.
Он ведь знает, что нравится мне, верно?
На самом деле, он ведь не собирается умирать, да?
Раздается стук в дверь. Псы лают. Я вскакиваю с кровати, бегу по коридору и обнаруживаю Эметрию, покрасневшую и с белыми глазами.
— Что случилось? — спрашивает она.
Я разрыдалась.
Эметрия влетает в холл, дверь с грохотом за ней захлопывается. Она обхватывает мое лицо, проверяя, нет ли ран, поднимает руки, которые все еще покрыты кровью гоблина.
— Не со мной, с Аидом, — лепечу я. — Думаю, он умирает.
Эметрия бледнеет.
— Что?
Я отстраняюсь от нее, возвращаясь в его комнату.
— Он был чем-то ранен, — спешу я. — Не знаю, чем. Он сказал, что рана отравлена. Мы пытались воспользоваться противоядием, но оно не остановило кровотечение…
Эметрия присаживается рядом с ним на корточки, осматривает брошенный флакон и срывает с его раны свободную повязку. Он стонет, еще не совсем проснувшись.
Псы рычат, но она огрызается в ответ. Они мгновенно замолкают.
— Ты наложила на него швы, — говорит она.
— Я не смогла придумать другого способа остановить кровь. Это… это было неправильно?
Она смотрит на меня снизу вверх.
— Ты остановила его кровотечение, — говорит она, — но, думаю, мне нужно снова открыть рану.
— Что? Зачем?
Она прикладывает к ране пальцы, вытаскивая длинный тонкий предмет из корзины на сгибе руки. Она прикладывает к нему ухо, вслушиваясь в его тело.
— Внутри все еще есть осколок, — заключает она. — Вот почему он не может должным образом исцелиться. Осколок отравляет его, замораживает до…
— До смерти?
Едва заметный кивок.
— Нужно действовать быстро.
Она начинает раскладывать свои инструменты. Глаза Аида распахиваются.
— Эметрия, — говорит он, полу шокированный, полу испуганный. — Что ты…
— Я послала за ней, — объясняю я. — Она здесь, чтобы помочь тебе.
— Ты… ты не должна… Я не хочу, чтобы она здесь была…
— А я не хочу, чтобы ты умер, так что смирись!
Аид ничего на это не говорит, но его глаза расширяются, когда он видит, как Эметрия поднимает заостренный конец своего посоха.
— Нет, — бормочет он, — нет, нет, пожалуйста…
— Это для того, чтобы прорезать поверхность, — говорит она. — Только поверхность…
— Нет, пожалуйста, не надо…
— Я сделаю так быстро, как только смогу, — уверяет его Эметрия. — Я не хочу причинять тебе больше боли, чем нужно…
— Нет…
— Луливер, послушай. Я не хочу причинить тебе боль. Я делаю это, чтобы помочь тебе. Я здесь, чтобы помочь тебе. Возьмись покрепче за руку Сефи и потерпи еще немного.
Аид расслабляется, совсем немного, и я проскальзываю ему за спину, беря обе его руки в свои. Он прижимается ко мне, но когда Эметрия прикладывает лезвие к его ране, плоть начинает шипеть, и этого недостаточно. Он почти раздавливает мои пальцы, и я практически кричу под его напором.
Я и не знала, что люди могут так кричать.
— Луливер, смотри на меня, — отчаянно шепчу я, мой голос хрипит. — Смотри на меня, если можешь. Не думай о том, что она делает. Думай обо мне. Я могу быть голой, если тебе так нравится. Или ты можешь просто подумать о нас, свернувшихся калачиком в конце дня. Думай… думай о дожде. О звуке, который он издает, стуча по крыше. Думай о закатах и звездах. Думай о… думай о…
Эметрия вставила пару щипцов в рану Аида. Он дрожит от ее касаний, но не кричит.
Я не могу подобрать новых слов, поэтому начинаю петь что-то. Какую-то старую песенку, первое, что приходит на ум.
— Из тебя… правда, не выйдет великой певицы.